Томка спала. Я разложил на тумбочке кульки и пакеты, присел осторожно на край кровати и стал ждать.
В палате кто-то громко закашлял. У нее дрогнули ресницы, и тут я тихо позвал ее:
— Тома…
Она открыла глаза и совершенно спокойно стала смотреть на меня.
— Я приехал сегодня… Я не писал тебе, потому что ты перестала писать. Я на семь дней только. У меня каникулы.
Взгляд ее оставался спокойным, будто не было восьми месяцев, будто не было ничего вообще, будто действительно я был репортером из медицинского журнала.
Я стал рассказывать о фильме, о степи, о Москве, но она по-прежнему смотрела безучастно и молчала.
Растерянно оглядев спящую палату, ища какое-то объяснение всему этому, я замолчал на полуслове.
— Мне не надо было приходить, да?
Она закрыла глаза и отвернулась к стенке.
— Ну, что? Молчит? — спросила санитарка, принимая халат. — Не ест ничего: вот беда. И ни единого слова. Ушибы не болят. Спит хорошо. Надо его было давно застрелить.
— Кого?
— Да пса. И чего она его жалеет? Дурочка какая-то… Хорошо еще — не бешеный.
— Отец ходит?
— Справляется. Каждый раз предупреждает, чтоб не пускали никого. Даже жену запретил пускать.
Топить нечем. Хорошо — тетя Зина дала охапку дров, а то бы замерз до утра. Наколол помельче прямо у печки. Разжигаю испорченными книгами.
Печь радостно запела, осветив оранжевым потолок и морозный узор окна.
Сижу на табуретке. Смотрю в огонь.
Какое множество людей вокруг. За стенами и внизу, подо мной и наверху. Ходят, спят, танцуют. Готовят ужин и уроки. Играют на рояле. И никто не знает, что умерла тетя Нюра. Не знают, что молчит в больнице Томка. У них свои покойники, свое молчание. И свои печи и дрова. У каждого своя коробка, свое окно и на стеклах свои пальмы и елочки…
У каждого — свое.
Достал блокнот. Читаю последнюю запись:
«Счастье — это ощущение перспективы».
Вписываю новую:
«Если у каждого свое, что же может стать общим? Наверное, общая перспектива?»
Отложил блокнот. Взял одну из книг, подлежавших сожжению. «Справочник культработника. Москва, 1937 год».
Не могу вспомнить, откуда у меня эта книга. Открыл наугад.
«Раздел 4-й. Массовые игры. „Путаница“ — веселая игра, пользующаяся популярностью в домах отдыха. Правила игры не сложны. Затейник выбирает одного из активных отдыхающих, желательно девушку, и дает ей два конверта, в которых…»
Шумно хлопнула дверь. Оборачиваюсь. В двух шагах от меня Томкин отец.
Первое, что я ощутил в себе, было сопротивление. Это оно не позволило мне подняться с табуретки. Его же состояние понять было невозможно. Был ли пьян или трезв, зол или весел — ничего нельзя было прочесть в немигающих глазах Брагина. Лицо бледное с синевой, обросшее седой щетиной.
— Встань, — сказал он чуть слышно, как и тогда, на открытии школы.
Я не шевельнулся.
— Встань, — повторяет он с той же интонацией.
Я физически начинаю ощущать, как по телу растекается спасительное равнодушие. Освободились мышцы рук. Пальцы вновь чувствуют книгу, которую я продолжаю держать. Равнодушие делало меня свободным. Я мог теперь спокойно вспоминать, далеко ли лежит топор…
Когда я брал с полу «Справочник», он лежал, кажется, справа от меня, у печки… Мне хочется скосить глаза и проверить, так ли это…
— Она тебе все сказала?
И по тому, как он это спросил, я понял все сразу и отчетливо. Избивал он. И заставлял молчать. Собаку застрелил для отвода глаз…
Кидаю книгу в печь и вижу топор. Он в метре от меня…
(Если ударит, надо падать прямо к нему!)
Гляжу в белые от злобы глаза и ласково, как больному, говорю:
— Ударить не дам. Не за что. И потом, Григорий Евдокимович, у меня такое состояние, что, извините, могу разрубить на куски, если что…
Брагин с силой проводит по лицу себе жилистыми пальцами. Издал какой-то сиплый звук.
— Водки у тебя нет?
— Нет.
— Принеси.
Я поднялся, взял в углу пустую бутылку и вышел из комнаты.
В нашем доме помещался буфет, где торговали водкой в розлив. Пили здесь под горячие сосиски и бутерброды с килькой.
Мне отмерили триста грамм и завернули два бутерброда. Вернувшись, я застал его сидящим у печки. Водку поставил к ногам. Тут же на полу сел.
Засаленная фуражка — сталинка. Звездочка потеряна. От нее только светлый след. Шинель в пятнах, без погон.