Потом плескались под душем, потом я расчесывал ее длинные волосы. Потом опять пили сухое вино и болтали веселую чепуху.
А утром я сказал:
— Я тебе почитаю кое-что их своих записей, хочешь?
— Очень.
Гостиница просыпается рано. В коридоре гремят ведрами горничные. Галдят в холле туристы. Звонят телефоны.
У стола дежурной трое мужчин.
— Это к вам, — сказала дежурная, подавая ключ.
— Ко мне? — переспросил я, несколько удивленный ранним гостям.
— Нам нужно переговорить с вами. Желательно, в номере.
— Пожалуйста…
(Видно, из газеты или самодеятельности. Нужно будет долго отвечать на вопросы, а там ждет Лена. Я был недоволен.)
— Садитесь, — буркнул я, когда все трое зашли в номер. — Вы из газеты?
— Мы из Управления госбезопасности.
Один из них протягивает документ. Форму этой книжки я знал хорошо.
Пальцы стали липкие.
— Вот ордер на арест и на обыск.
На стол легли бумаги.
— Я могу сообщить своему товарищу, что…
— Нет.
— И в связи с чем это все… вы мне тоже не объясните?
— Это, Костров, вы знаете не хуже нас. Все вопросы в Управлении.
Пока ехали, я почему-то думал о Витьке из тридцать первого номера.
— Перестань орать! — кричит тетя Зина. — Перестань орать!
Но Витька не орет уже — он улыбается мне…
Стены кабинета разделаны «под ясень». Они приятно холодят, помогают забыть о духоте, которая прет в окно от пыльной зелени парка.
За столом майор. Пишет.
Вошел совершенно лысый подполковник, похожий на комика-простака. Коротко оглядел меня, сел на диван.
— Не без удовольствия посмотрели ваш кинодокумент. Талантливо. На уровне мировых стандартов… Чуждых нам капиталистических стандартов…
Довольный собственным оборотом речи, подполковник улыбнулся.
— Люди на экране наши, советские. Механизмы наши. И на пленке советской снято. Все по форме. Все правильно. А мысль?! Какая мысль, — я спрашиваю?!
В ответ улыбаюсь. Говорю совсем по-дружески, запросто.
— Вам что, делать нечего? Я бы, на вашем месте, взял бы отпуск и махнул на промысел. Там прояснилась бы и форма, и мысль. Честное слово, что дурака валяете? Или кто-нибудь капнул чего? Так говорите…
Они дружно рассмеялись.
— Артист! — с веселой издевкой выкрикнул лысый. Забарабанило сердце, будто наотмашь ударили по лицу.
— Вы что здесь сошли с ума… от безделья?! — срываюсь на крик. — Я напишу об этом в Москву… Кто дал вам право разыгрывать с людьми подобные водевили?!
В хохоте потонула последняя фраза. Как ванька-встанька, качался на диване подполковник, хлопал себя по коленкам, повизгивал и вытирал выступившие слезы.
Вошел дежурный. Майор закрыл лицо руками.
— Уведите артиста, — приказал он, давясь от смеха.
Номер камеры двадцать два.
Лежу на койке и силюсь понять, в каком смысле мне близка эта цифра… Она выражает что-то мое… Она что-то для меня значит… Двадцать два… Что же она означает?..
ЛИСТ СЕМНАДЦАТЫЙ
Боже, как все просто… Мне же двадцать два года! Двадцать два…
Тюрьма.
Давным-давно, в предалеком детстве, в длинной-предлинной легенде кто-то кого-то бросил в подземелье…
И была картинка. Страшная картинка.
Заплесневелые камни низким сводом нависли над юношей. В углу человеческие кости. Тень от решетки на полу черным крестом. Из расщелин выползли мохнатые пауки и, выпучив белые глаза, ждут…
Не успел я толком научиться читать, как это слово встретило меня в романах. Потом натыкался я на него в поэмах и в хрониках. Оно поджидало меня на страницах учебников, глядело с полотен Эрмитажа, а экскурсия в Петропавловскую крепость познакомила с запахом этого слова…
Тюрьма.
Темницы и каменные мешки, бездонные колодцы и башни замков… Принцессы с бирюзой в глазах, сумасшедшие мудрецы, вожди и рабы, виноватые и без вины, люди с именами вечными и люди без имен, французы и китайцы, люди с крестом на шее и люди без креста. Люди и людская злоба. Двери, громыхающие, как в склепах. Темень. Холод. Решетки. Камень. Камень.