— Ясно. Анекдот ляпнул?
Мой новый знакомый — Мирошниченко (фамилию он сообщил сразу, как только нас втолкнули в машину) — скручивает цигарку из собранных тут окурков, глотает дым.
— Болтун — находка для шпиона. Курнешь? Как хошь… А я из-за этой суки десятку схватил…
Вынул мятое фото, сует мне.
В ванне стоит женщина. Поставив ногу на край, вытирает ее полотенцем. Глядит на меня чуть испуганно.
— Зинаида Богдановна Полянская! Не женщина — двигатель!..
Машину тряхнуло. Спутник матюгается, сплевывает под ноги, поясняет:
— За город выехали. Скоро пересылочка — отберем посылочку, а потом — этапчик — сосновый шкафчик из семи досок, на ногах номерок…
Рассматриваю его с любопытством, стараюсь угадать, кто он. Руки работяги, лицо интеллигента. Слова не его (это очень заметно) и плевок не его, — это все так, для бодрости. Его мучает что-то, но он стыдится меня и потому неумело играет.
— А что вы совершили? За что вас? — спрашиваю я, заранее прощая ему любое. Не убил же он, наконец, эту Полянскую…
— Я виноват, — отвечает он с каким-то облегчением. — Мне еще мало дали. Награды учли, ранения… Хирург по танковой требухе. Инженер. По ранению демобилизовали, а документы, по ошибке, в два наркомата отослали. В Наркомат обороны и в Наркомат танковой промышленности. Ну, мне там и там пенсия и пошла… Я, само собой, помалкиваю. Бегаю по комиссионкам, меха ищу, изумруды… К ее глазам изумруды очень идут. Четыре года так вот и бегал… Любил в общем. Она женщина солнечная. Ее тепла на сотню мужиков хватило бы. А я один. Из ревности весы сконструировал под матрацем. Один лежит — ничего. Второй ложится — щелк! Пружина на контакт давит — лампочка на крыше загорается… Сейчас смешно. А тогда, как установил, такой страх вошел… Стою на улице, квартала за два — ноги дрожат. Билет на поезд в кармане… Это она мне купила по моей просьбе. Так что я для нее в отъезде числюсь…
— Оставьте курнуть, — перебиваю я.
— Как сейчас помню… В двадцать один час тридцать шесть минут загорелась родная… Сработала, значит, система. Не бросай…
Отнял у меня окурок и, обжигая губы, затянулся.
— На пересылке ларек. Табаку навалом.
— Что же дальше было?
— Да ничего интересного дальше не было. Переночевал у дружка. Днем заявился. Ее нет. Все в мешок затолкал. Ничего не оставил… И в комиссионку. Через неделю забрали. Про две пенсии только она знала, она и сообщила… После суда на свиданку дружок пришел, так рассказывает: лампочка до сих пор горит по ночам. Даже днем… бывает… загорается. Мне-то днем некогда было… Все по магазинам бегал…
ЛИСТ ДВАДЦАТЫЙ
Пересыльный лагерь под Ташкентом. В «пересылке» двенадцать тысяч, и все двенадцать ждут дня отправки, ждут этапа.
В этом барачном городке, окруженном «колючкой», пулеметами и собаками, среди мелких карманников и убийц; среди бывших власовцев и мародеров; среди мошенников и колхозника, который посягнул на пять килограммов артельной капусты; среди гомосексуалистов и профессора, которого черт дернул за язык рассказать в кругу друзей анекдот «про трубку»; среди дезертиров войны и многоженцев; среди бывших полицаев со Смоленщины и перепуганного насмерть еврея, у которого, как установило следствие, двадцать четвертая ветка родословного древа проживает в Бонне; среди всех этих голодных, избитых судьбой, исковерканных пороками, своими и общественными; среди этих дрожащих от холода и страха полулюдей жила надежда…
Она бродит по ночным баракам призраком амнистии, обрывая тяжелые сны, завязывая бесконечные разговоры — разговоры до утра, пока дождливый ноябрьский рассвет не погонит всю эту массу тел инстинктом голода в столовую.
Шепот у печки. Пергаментный старик дразнит молодых тюремной байкой об удачном подкопе. Еще двое не спят на нижних нарах.
— Сеструха в Москву подалась. Собрала все бумаги и махнула. В моем деле главное — справки.
Справа слышно:
— На гидростанции зачеты один к пяти. Вот бы попасть.
— Нас там ждали!.. Туда кессонщики и водолазы.
— Не мели! Какие водолазы?! Пашку знаешь?
— Карзубого?
— Да нет… Харьковский. Тот, что за карман второй срок тянет…
— Ну?
— X… гну! На плотину поехал. У него срок — пятерка, а через год свободка.
— Счастливчик. В детстве говно жрал…
Невольно роюсь в памяти — не ел ли я чего подобного?
— Вы когда отослали письмо? — в третий раз спрашивает Михаил Михайлович.
У нас с ним одно одеяло (у него украли в первый же день), одно преступление и тот же срок.