Мужик пытается сделать требуемое, но что-то мешает ему. Наконец его вырвало. Женька внимательно осматривает блевотину.
— Не он, — молвит Женька, оглядываясь вокруг.
— Ты, поганка?! — и цепко схватил худощавого парня за бушлат, развернул его вокруг себя, и парень, не удержавшись на ногах, грохнулся к параше.
— Ну! Ну! Убью ведь…
Парня стошнило.
Оттащив его, Женька осмотрел трофей.
— Одна капуста, — разочарованно протянул он.
— Кто же сожрал булку старика, паскуды?! Выверну кишки!
Экзекуция возобновилась. Он выводил на середину вагона все новых и новых подозреваемых, и все повторялось, как при съемках дублей. Некоторые, правда, сами, выходя, засовывали палец в рот, доказывая тем свою непричастность. Однако доставалось и им.
Наконец Женька, видимо, устал. Он закурил «Казбек», прислонился к вздрагивающей двери и затих. Он долго курил молча и смотрел куда-то в самую даль, мимо вагона и людей.
— Дерьмо вы все! Перевешал бы всех… И тебя тоже.
Последнее относилось к Михаилу Михайловичу.
— Булку у него сперли! Вчера надо было слопать и дрыхнул бы спокойно, гнида. Свитер только перемазал…
Вынул цветастый платок, поплевал на него. Вытер руки. Потер свитер. Кинул платок в парашу и забрался наверх.
Теперь он был от меня не далее метра.
Двадцать семь суток провели мы в вагоне. Происшествий никаких, если не считать тихой смерти Михаила Михайловича.
Скончался он ночью во сне. Утром, при раздаче хлеба и каши, труп был вынесен из вагона. Пайку поделили меж собой те, кто выносил его.
— Сбежал старикашка, — сказал Женька с явной завистью и долго молчал потом.
По утрам он обычно пел. У него был баритон приятного мягкого тембра и отменный слух. Пел он исключительно довоенные комсомольские и молодежные песни, слова и мотив которых он никогда не искажал. Пел лежа, отстукивая такт ногой.
По вечерам он любил слушать. Здесь и состоялось наше знакомство. Узнав, что я работал в кино и прочел много книг, он переселился ко мне в угол.
Я рассказывал то, что помнил, нередко изменяя сюжет или склеивал несколько вещей в одну. Больше всего, помню, ему понравился рассказ Куприна «Наталья Давидовна», где классная дама института, пример добродетели и дисциплины, тайно предавалась порокам. И еще рассказ Некрасова «Двадцать пять рублей». Он просил повторять их, вспоминать подробности.
Однажды я спросил, зачем нужна ему была эта мерзкая затея.
— Наказание должно быть мерзким. Иначе оно не запомнится. Человека надо унизить до низости его поступка.
— Но ты унизил и невиновных.
— Виновны все. Или не виновен никто, — убежденно ответил Женька. — Почему, когда человек делает хороший поступок, общество присваивает его себе?! «Это мы его воспитали! Это наш член общества! Вот какие мы!» А если завелась гнида? Тогда что? Отвернулись?.. «Это не наш! Это прислали в посылке из Ватикана!»…Отвечают все. И отвечают за всех и за всё, — закончил тираду Женька.
Он еще раз сам вернулся к этой теме, когда я, не вдаваясь в подробности, поведал ему суть своего «дела».
Женька слушал, не перебивая. Глаза были закрыты, будто спал.
Когда я кончил, он, не открывая глаз, тихо изрек:
— Придворные переиграли короля… В детдоме у нас драмкружок был. Режиссер все Шиллера ставил. Придворных на репетициях по затылку лупил… «Кланьтесь! Кланьтесь, сукины дети! Кто же поверит в короля, если вы так кланяться будете?!» И по шее! И по шее!.. Зато знаешь, как старались! На смотрах все грамоты наши были.
— Злой ты, Женя.
— Злой, потому что добрый. Я своей доброты боюсь — она меня в роли придворных переведет. Понял? Думаешь, мне самому тогда приятно было руки об рожи пачкать? Началось с добра — старика жаль стало, обидели ведь… А кончилось злобой. Не делай добра и зла не натворишь. Я на фронте паскуду зарезал тоже от добра. Один красюк немку-школьницу приволок, напоил… Лямки порвал… А я в соседнем доме в картишки балуюсь. Выпиваем, конечно… «Выйди на минутку!»…Выхожу. Он мне: то да се… На двоих предлагает. Захожу к нему, думаю б… какая-нибудь… А она в угол забилась. Не плачет. Только дрожит вся. Я ему толкую: «Брось!» А он меня трусом назвал… Я немку схватил и к дверям, а он бутылкой по плечу… На столе мессер-складняк… Ну, я его и поддел снизу. Девка в обморок. Шум, гам, как положено… Так трибунал свое затвердил: Рокоссовский — бабник и немку, мол, хотел отнять… Виноваты оба. Летчика нет, он копыта отбросил. Значит, судить кого? Женьку! Вот и вся логика.
— А девушка? Она-то?!