Юрта катается от смеха.
Дневальный бросает веник, опускается на табурет и ждет, когда затихнут.
— Грамотной? — Это он бригадиру. — Давай считай. В Ленинграде сколь маршрутов на кладбищах кольцо имеют?.. Восемь! На второй остановке от кольца садись — полвагона без билетов… А почему?.. Потому что не до этого им… Дык рублики так и вынимают, и вынимают. За один троицын день по двести имел. Законные.
В бригаде был только один убийца — Волобуев. Леха. Москвич. Черноглазое симпатичное лицо портили маленькие жидкие усики.
Большинство относилось к нему с молчаливым уважением. Никто не задевал его, но и не искали контактов. Кого он убил, никто не знал, однако статья и срок свидетельствовали о преступлении со всей очевидностью.
По вечерам он исчезал и возвращался поздно, когда все уже спали.
Однажды в середине января градусник показал минус сорок три градуса! Выход на работу отменили из-за опасности повального обморожения.
В этот день из юрты не выходили. Чтобы не выпустить драгоценное тепло, мочились в форточку. Гудела раскаленная печь.
При раздаче обеда (его принесли в ведрах рабочие кухни) выяснилось, что Лехи нет.
Ему оставили порцию, тут же забыв о нем. Поздно вечером распахнулась дверь. Ворвалось холодное облако, и надзиратель:
— Волобуев ваш?!
— Натворил чего? — спрашивает бригадир.
— Повесился, сука… В бане. Выдели двух — за зону вынести надо.
Еще раз ворвалось холодное облако.
Лехино место наискосок от меня, ближе к печке.
Там уже раскладывал свои шмотки дед Мазай. Мешая ему, топтались еще двое с миской, доедая Лехину порцию…
Теперь о Марке Живило.
Это был очень интересный человек и очень болезненный. Чахотка жила в нем с рождения, и он так привык к ней, что относился к болезни с юмором. Он был весь какой-то удивительно юный, хотя ему было за тридцать. Очень красивые нервные руки. Руки художника. И он был им.
Старушка-мать жила в Москве в большой квартире-мастерской, где он оставил недорисованные полотна и безысходную тоску, которая пряталась между строк материнских писем.
Тачку он катал лучше меня. Я был сильнее его, но у него было то, чего не было ни у кого — озорство души.
Этого озорства боялась чахотка, заявляя о себе лишь румянцем на впалых щеках да нет-нет — невысокой температурой. А с тачкой он был просто дружен.
— Доброе утро, красавица, — восклицал Марк, встречаясь с нею.
Гладит заиндевелые за ночь рукоятки, вертит, разгоняет колесо веселым махом руки.
— Давай покатаемся, славная! Не упрямься! Этак и простудиться можно!.. Вы смотрите, целую ночь лежит на снегу! Воспаление легких схватишь, глупышка!
И покатил ее легко, как катают санки беззаботные мальчишки.
— Виктор Александрович! — кричит он, нагоняя меня. — Какую вы видите перед собой цель?!
Он не ждет ответа. Отвечает за меня, смешно копируя мою интонацию тупого безразличия.
— Будь целью мир — я его не вижу…
— Зануда! У вас атрофировался смехотворный орган! А умрете вы самой неинтересной смертью, уверяю вас! Я вас перееду тачкой и вылью на ваш труп раствор. Как вы догадываетесь, он мгновенно затвердеет и на глазах превратится… Не в обелиск, которого вы не заслуживаете, а, извините, в коровью лепешку из бетона.
Я очень отчетливо вижу эту дурацкую лепешку. И себя, навечно замурованного в ней… Я улыбаюсь.
— Вы улыбнулись! — кричит Марк. — Я вижу это по вашим ушам! Они шевельнули шапку!
И так — весь день. С тех пор, как Марк пришел в бригаду, я начал, во-первых, выполнять норму, во-вторых, быстро засыпать — не так болели плечи. И потом…
— Вы действительно не видите цели, когда катите тачку? — Это уже разговор вечером, в читальном зале клуба.
— В таком количестве юмор вреден, — нелюдимо отвечаю я, не отрываясь от газетной подшивки.
— Я тебя серьезно спрашиваю.
Неожиданный переход на ты настораживает меня. Смотрю в самую глубину его добрых глаз и задаю вопрос, который он, кажется, и ждал от меня.
— Ты хочешь, чтобы я был с тобой откровенен?
— Да.
— Зачем тебе?
Он задумался. Грустно улыбнулся.
— Легче будет…
Помолчал. Добавил:
— …тебе.
— Хорошо, Марк, но… Надо с чего-то начать.
— Вот и ответь мне о цели. Нет, лучше я тебе скажу… Слушай…
Он отложил газету, пересел ко мне.
— Только ты забудь на миг, что лагерь, что срок, что обида… Забудь. Это все — не ты. Схватываешь? Это новые условия, в которые твое «я» поставлено. Ну, были бы другие… Представь!.. Допустим… Полюс, вокруг льды… У тебя последняя сигарета и мертвая собака у ног. Твоя собака по кличке Марк… Или — иное… Ну, на доске ты в открытом море… В заваленном бомбоубежище… Какая разница! Условия! Схватываешь? Новые условия! Они ненормальные для тебя, потому что они новые! Но ты сам как человек, как личность остаешься неизменным! Ты — это все равно ты, а не кто-то другой… Я тебе дам сейчас ящик сливочного масла… Твоя сущность изменится?! Ты сегодня будешь спать в кровати в стиле мадам Помпадур!.. Что-то произойдет с твоим мозгом?