— Произойдет, — вырвалось у меня. — Я не знаю, к чему ты это все ведешь, но я тебе говорю, произойдет! Я почувствую себя человеком.
— Выходит, что, переночевав неделю на скотном дворе, ты станешь скотом?
— Да, Марк, да! Иначе для чего все?! Если человеческое остается при любых условиях, даже нечеловеческих, то зачем и сам человек? Заведи общие корыта, сбрось одежду, сожги книги и картины… Для чего все?! Человек и без этого человек! Так, что ли?
— Да! Гордость духа! Она только у человека! Потому он выше условий и сильнее их! Он свободен от них!
Марк действительно глядел сейчас на меня радостно и свободно, не было ни мук, ни заботы, ни сомнений.
— Марк, — сказал я ему. — Я завидую тебе, хотя и не могу понять, как это все у тебя сделано там, внутри…
— Потому, что ты — слабый! — кинул он с лихорадочной радостью. — Слабый! Слабый! — повторил он уже совсем со счастливой улыбкой. — И потому тачка тебе ненавистна… А я ее приветствую, как новое! Я знакомлюсь с нею и осваиваю, как новое условие… Я вижу, как ты возишь бетон… У тебя лицо раба! Да, раба, униженного до скота! А я вижу там дом, я вижу детей, играюпщх в мяч, на том месте, где ты с проклятием перевернул тачку!
— Презабавно…
— Нет! — кричит он мне в самое лицо. — Нет! Я не сумасшедший! Сумасшедший ты! Потому что цель у тебя одна — создавать условия для существования! Любым способом, но создавать! Создавать! Создавать! Забыв о себе, ты думаешь об условиях для себя! Чтобы теплей! Чтобы сытней! Чтобы легче!.. Истратив себя на это, ты придешь к своей цели пустым! Среди созданных тобою условий ты меньше всего будешь человеком. Ты станешь жирной, сонной свиньей!
— Оригинально, — промямлил я, оглушенный его приговором.
— Ничуть. Просто надо жить познанием самого себя! Схватываешь? Самого себя!! Тебя должна интересовать твоя сущность, и как эта сущность поведет себя в новых условиях и обстоятельствах… Это и есть познание Материи в Пространстве и Времени!
Я растерялся. Все полетело вверх тормашками. Не нахожу ни одной мысли в башке. Наверное, у меня стало лицо круглого дурака, потому что я спросил:
— Ты меня принимаешь за дурака?
— Конечно, — услышал я радостный ответ.
— А я тебя считаю ненормальным.
Он даже подпрыгнул от восхищения.
— Ты — прелесть! Давно не видел такого клинического дурака! Ты дурак-рецидивист! — Он смеялся от души.
— Герцена ты, конечно, забыл, — продолжал он с иронией. — Или не читал. Где уж там… Некогда… Надо создавать условия! Напомню: «Почему вы здесь?» — спрашивает Герцен у одного из обитателей Лондонского сумасшедшего дома. «Мир считает меня сумасшедшим, сэр… А я уверен, что мир сошел с ума. Беда моя в том, что большинство не на моей стороне». Схватываешь? По крайней мере — контакт со мной идет тебе на пользу. Ты не ощущаешь разве?
— Почему ты здесь, в тюрьме? — задаю я коварный вопрос.
— Я этого хотел, — отвечает Марк, не моргнув глазом. Поднялся. С видом абсолютного превосходства оглядел меня, сделал ногами что-то похожее на танцевальное движение и уселся на прежнее место, открыв свою газету.
Психопат. Это точно. Другого быть не может. Но почему он здесь, со всеми вместе? И потом: письма матери… Он давал их читать мне. Нет, что-то иное…
— Ты, кажется, опустился до того, что не веришь мне? — спрашивает он с сожалением.
— Если в это поверить, то… — я замялся.
— То что?
— Ты очень несчастный человек.
— Я счастлив, Виктор. Я счастлив, потому что я всегда делал то, что хотел! А сейчас я хочу спать. Ты утомил меня. Идем.
С этого вечера я стал следить за Марком. Смотрел, как он ест, как разговаривает с другими, как реагирует на события, которым так перенасыщено лагерное бытие. Он превратился в объект моего пристального внимания. Я занимался им и только им. Все остальное как-то невольно отодвинулось, стало неважным, второстепенным.