При всей наблюдательности и внимании к мелочам, при всей остроте восприятия, на которые я был тогда способен, я не мог поймать его, уличить в неискренности или, что я больше всего сам не хотел, прийти к выводу о его ненормальности.
Марк был нормален. Марк жил так, будто хотел жить здесь всегда.
Он постоянно придумывал всяческие приспособления в нашей нехитрой работе и тут же внедрял их, не удивляясь, что большинство презирало его за это. Он писал лозунги в клубе. Читал вслух для всех наиболее интересные сообщения из газет. Получаемые регулярно посылки от матери он ставил на тумбочку посередине юрты и произносил немного театрально, но от души:
— Прошу к столу!
Содержимое расхватывалось тут же и съедалось почти мгновенно.
Марк смотрел в эти минуты на меня взглядом победителя и говорил вполголоса:
— Смотри. Смотри во все глаза… Я сменил им условия, а людьми они не становятся…
Над ним незлобно посмеивались. Он был выгодной потехой в бригаде. Не зная ничего ни о нем, ни о его точке зрения на все, Марка считали «дурачком», «с приветом», «тю-тю».
Его способности как художника не меняли к нему отношения. Ими пользовались.
Как-то на глазах бригады при помощи пера и красной туши в течение часа Марк нарисовал почтовую марку, которая тотчас была наклеена на конверт.
Письмо дошло до адресата.
С тех пор марок никто не покупал.
После того разговора в читальном зале меж нами легла некая дистанция, некая мертвая зона.
Я не переходил ее, изучая Марка со стороны, томясь любопытством к нему и переживая всю непостижимость его бытия, а он… Он — не знаю. Может быть, потянувшись ко мне и открыв себя, он теперь судил себя за эту слабость.
Вторично столкнул меня с Марком случай. Именно случай, хотя Марк позднее и уверял меня, что этого хотел он, что это было его желанием.
Наконец и сюда, за колючую проволоку, через запретные зоны, не обращая внимания на надписи «Стой! Стреляю!», пришла весна.
Сняла пропахшие потом и дымом костров бушлаты, дала отдых печам И принесла с собой такую горькую печаль, что хоть не выходи из юрты.
Горланят сойки, раскачиваются на колючей проволоке, дразнят вооруженных людей: «Не пальнешь! Не пальнешь! Мы — вольные!»
Пахнет жареным… Это успели попасть в котелки доверчивые бурундуки.
Шуршат в прошлогодней траве серые ящерицы. Им нечего бояться — до этого не дошли.
Бригаду перекинули на разгрузку шлакоблоков. С платформы. Он, сволочь, хрупкий. Только из рук в руки, по цепочке. За каждый расколотый кирпич занижают процент выработки всей бригаде.
Небо чистое. Теплынь. Разделись до пояса. По цепочке бегут, словно катятся с горы, пемзовые буханки…
В стороне от цепочки — культорг и Шпала. Курят. Бригадира нет сегодня, он на свидании. К нему приехал отец.
Платформа пустеет. Последний ряд кирпичей и все.
Вдруг Марк (он там, на платформе, в самом начале цепочки) закричал:
— Придумал! — и со всего маха ухает шлакоблок на рельсы.
Все замерли.
— Слушайте вы, дурачье! Я придумал! Положим доски… Вот так… Схватываете?! С платформы — на землю! И они будут катиться сами! Сами! Только лови и складывай!
Марк спрыгнул с платформы.
— Айда за досками!
Дорогу перегораживает Цыган.
— Ты что шута ломаешь, жиденок?!
Культорг поднял с рельс кусок разбитого кирпича.
— Это тебе цирк?! Я тебя спрашиваю: цирк?!
Помню лицо Марка. Он нашел глазами меня. Улыбнулся и развел руками. Он ничего не говорил. Он молчал. Но я слышал его слова: «Видишь, я меняю условия, но они опять…»
Цыган бьет его шлакоблоком и что-то орет. Я не слышу, что… Я прыгаю туда, где его лицо, где его беззубый рот. Он хрипит, таращит на небо глаза, слабо пытается оттолкнуть меня, но я продолжаю сжимать пальцы на его шее.
— Витька, не смей! — кричит Марк. — Не смей!
Крик отрезвляет меня. Ору стоящим вокруг:
— Что вы стоите, скоты?!
Они, кажется, ждали этого.
Били все. Били страшно. Били до смерти. И пришлось бы выносить культорга за зону, если бы не подоспевшие надзиратели.
Не принимали участия в этом Марк и Шпала. Марк с философским лицом обмывал водой из ближайшей лужи ссадины на плече, а Шпала все курил и, как обычно, улыбался бессмысленно.
Штрафной изолятор весной — это пустяки. Через пять суток я возвращаюсь в бригаду. Без меня в бригаде прошли «перевыборы». Теперь культорг — я. Цыган в сангородке и сюда более не вернется. Бригадир приглашает «откушать чаю», а Шпала, сдавая карты партнеру, загадочно шипит: