— Не обрежься, культорг…
Марка я нашел в читальне.
— Как новые условия?
— Я тебя понял, — сказал я, пропуская его насмешливый вопрос. — Но мне это не подходит.
— Почему?
— Ты не совсем свободен, Марк. Ты во власти и очень жестокой. Я еще не знаю, что это, но это власть…
— Ты прав. Я во власти самого себя.
— Ерунда.
— Гляди…
Он вынул из кармана монету, прикоснулся губами к ней и положил передо мною на стол.
— Драхм. Греция. Десятый век.
— И что?
— Это я.
Мне стало не по себе, как и тогда.
— Это очень древнее… Это очень мудро и красиво.
Глаза его заблестели. Юношеский румянец залил его лицо. Он был откровенен сейчас до конца. И был великолепен.
— Схватываешь?
— Нет, — прошептал я, глотнув слюну.
— Я спрашиваю: «да» или «нет»? Бросаю…
Он подбросил монету.
— «Нет!» И я следую этому «нет»! Я спросил себя: будет ли мне интересно в тюрьме?
Он перевернул монету.
— «Да!»… И я сделал так, чтобы быть здесь. И мне интересно!.. Будет ли мне интересно, если я ему откроюсь? «Да», — ответила монета, и я открылся тебе.
— И ты никогда не поступал иначе?
— Нет.
— Ты давно живешь… так?
— Мне не было четырнадцати… Я нашел ее на Валдае. Там курганы. Священные могильники. Местные мальчишки копали их потихоньку. Кто меч находил, кто кости. Я нашел ее… А бросил впервые в Москве. Спросил: ехать мне с Ураловым этюды рисовать или не ехать? Игорек в нашем дворе жил. Мотоциклист заядлый и рисовал прилично… «Не ехать», — ответила монета. Ночью звонок в квартиру. Игорь разбился. Все. Точка. Схватываешь?
Марк поднял монету, снова коснулся ее губами и положил в карман. Все это вошло в меня и полностью овладело мной.
На другой день я приступил к обязанностям культорга бригады.
Дневальный будил меня теперь раньше всех, и я мчался в столовую занимать очередь за хлебом.
Днем вместе со всеми стоял на разгрузке по новому методу Марка Живило.
— Культоргу вкалывать не обязательно, — заметил бригадир.
— Обязательно. И бригадиру, кстати, тоже.
— Но-но, не поднимай волны — захлебнешься…
После работы я забегал в цензорскую и получал охапку писем на бригаду.
Писем писали и получали много. Они бережно хранились, их возили с собой по этапам, перечитывали до дыр и часто вслух.
В бригаде только двое не писали и не получали писем: дед Мазай и я.
— Вранье все, — бурчит дед, когда кто-нибудь читал вслух. — Вранье и обман. «Жду, люблю»… А ослобонишься — мать честная! Этому дала, этому дала… Сороки они все. Тьфу!
Но Мазай не в силах был посеять сомнение. Письма продолжали идти, и им продолжали верить.
Выслушав как-то мою историю, Марк возмутился и заставил написать Томке и тете.
Томке я чиркнул буквально несколько строк, а тете накатал четыре листа.
Через неделю пришел конверт. Дрожа всем телом, я вынул из него сложенную вдвое бумажку.
Какая ирония! Это оказалась копия решения народного суда Куйбышевского района города Ленинграда о разводе Фридман Людмилы Яковлевны, проживающей там-то, с Костровым Виктором Александровичем, находящимся в местах заключения…
Выходя из цензорской, я бросил бумажку в ящик для мусора.
Рокоссовский ходил по лагерю в бостоновом костюме цвета натурального индиго и каждый день менял рубашки.
— Привет, контра! Не повесился еще? — Женька угощает «Казбеком». — Бери… Бери больше! От махорки — тоска по Родине возникает. Ну, как Сталин? Помалкивает? А ты еще отошли. Каждый день отсылай. Думаешь секретари их передают? Ими печки топят.
— Сейчас не сезон, вроде, — горько шучу я.
— К зиме идет заготовка. Эх, если б с папашей я поладил… В момент бы твое письмо… В самые руки. Ну, бывай! — Женька подает руку.
— Воры в бригаде есть?
— Есть. Сашка Шпала.
— Не обижает?
— Да нет…
— Не связывайся…
Он уходит, скрипя новыми лаковыми штиблетами, которые накануне я видел на ногах известного скрипача, прибывшего этапом из Москвы.
Марк отрывает меня от книги.
— Я — экспериментатор, ты — кролик. Помещаю кролика в новые условия. Переговоры с начальником ка-вэ-че (культурно-воспитательная часть) окончились положительно, как и предсказывала монета!.. Ха-ха! Первая запись в журнале опытов: морда кролика вытянулась и стала похожа на муравьеда. Муравьед назначен заведующим клубом!