Лейтенант входила в клуб за минуту до начала сеанса. Заполненный до отказа бурлящий зал мгновенно стихал. Она садилась в середине прохода на поставленный для нее стул, и сеанс начинался.
Александра Ивановна заговорила со мной первой.
— Живило назначен на этап.
Она стоит между стеллажами. Листает Ключевского. Я впервые слышу от нее такую длинную фразу. Обычно: «да», «нет», изредка — «спасибо».
От неожиданности забываю об осторожности.
— Неужели нельзя оставить?
Качнула головой отрицательно.
Рискую вторично. (Ведь это Марк! Несчастный Марк!)
— У него чахотка, он умрет в дороге…
Она взяла книгу, проходит мимо. Проход между стеллажами узкий, она задевает меня юбкой и запахом жасмина…
Повторяю, глядя в удаляющийся затылок:
— Он умрет, гражданин лейтенант…
— Не хнычьте, — отвечает она, не останавливаясь и не поворачивая головы. — Это сельхозколония. Ему там будет лучше.
Ушла.
Марка не будет. Не будет по вечерам Марка. Его шуток, писем его матери, не будет споров…
Впервые за много месяцев подкатился и застрял в горле комок слез.
Он разбудил меня рано утром.
— Лорд — хранитель печати! Вставайте! Как почивали музы? Как переносят неволю классики? Ты что? Ты глядишь на меня, как поезд на Анну Каренину перед тем, как…
Он мрачнеет вдруг, садится на койку рядом со мной.
— Что-нибудь случилось?
Неужели он еще не знает? Почему не объявили об этом?
Это же делают утром, перед выходом на работу!
— Ты назначен на этап, Марк…
— Какой ты скучный… А я хотел сделать тебе сюрприз… — Он вынул монету. — Я давно не кидал ее… А вчера от тебя пришел… Думаю, не сменить ли мне климат? «Непременно»! — ответил драхм. Ночью собрал вещи. Жду рассвета. «Живило, живей! С вещами!» Не очень, правда, вежливо, но не будем придираться к форме…
— Марк, это — сельхозколония. Это действительно лучше. Там воздух, овощи, морковка…
— Морковка, Витька! Я люблю ее с детства! Маман ежедневно делала мне пюре… Ты любишь пюре из моркови?
Я прячу от него глаза. Вожусь у печки. Разжигаю газетой сырые щепки.
— Сейчас, Марк, будет чай. У меня есть сахар, хлеб.
Через час мы прощались.
Этап был в сборе. Уже начали выкликать по формулярам и выводить за ворота к машинам.
— Учи Маяковского. Наизусть. Я тебе серьезно говорю. Это — силища! Подъемный кран для души. И вот еще. Держи, — хватает руку, вкладывает в ладонь монету. — У меня есть другое. А она пусть с тобой… По пустякам не тревожь ее. Сам понимаешь…
Я не успеваю отреагировать. Не успеваю даже поблагодарить его.
— Живило!
— Есть такой! — задорно откликается Марк.
Мы стукаемся головами, пытаясь поцеловаться.
— Будешь в Москве — забегай!
Это была последняя фраза Марка.
Машины давно ушли.
Давно закрыли ворота.
Я стою в пяти метрах от свободы. Один.
Опять один.
Ее не было дней пять.
Вошла. Положила на стол Ключевского. Уселась рядом, листает журнал. Петро, прервав уборку, испуганно удалился.
Рассматриваю ее с тем любопытством, с каким рассматривают саперы обнаруженную мину. «Мина» в полметре от меня.
Начищенные до золотого блеска пуговицы гимнастерки… Ослепительно белый подворотничок… Плоская грудь… Прижатые уши… Проколы для серег… (Целовал ли кто-нибудь ее?) Чтобы изгнать из себя это, произношу:
— Вы болели?
Она лениво поворачивает голову.
— Вас давно не было, — говорю я менее фальшиво, выдерживая ее долгий и, как мне кажется, бессмысленный взгляд.
— Работа.
Это слово я скорее услышал, чем увидел, что это слово сказали ее чуть дрогнувшие губы.
— Да… — протягиваю я, вложив в это «да» некоторое понимание сложности ее работы.
— …хлеб горький, — закончил я возникшую мысль и встал.
Убрал на место Ключевского. Подшил свежие газеты. Закурил.
Она все сидела. Страшная, почти смертельная, по своей силе, ненавистная всеми и одинокая среди этой ненависти.
Она ушла, не взяв никакой книги.
Майор Сметанин, прочтя мою пьесу, сказал:
— Разрешаю приступить к репетициям. К ноябрьским праздникам покажем. Может, в соседние лагеря вывезем — попробую договориться в Управлении.
Пьесу «В городе будет спокойно» я начал писать еще при Марке. Он подкинул несколько острых коллизий, и в окончательной редакции пьеса приняла вид драматического детектива в семи картинах на двенадцать действующих лиц мужского пола.