— Только тихо.
— Что?
— Тихо болтай, говорю…
(Глазами показывает на дверь.)
— На… хватани еще…
Слюнявит там, где табак. Протягивает папиросу. Соображаю наконец, что со мной. Мгновенно все сжалось внутри в трусливый комок.
— «План»?
Женька смеется.
— А ты хорош… Помнишь, что говорил-то хоть?
— Помню.
— А стихи?
Я мотаю отяжелевшей сразу головой. Захотелось пить и есть. Дьявольски захотелось жрать. Открыл тумбочку. Миска с холодной кашей. Вынимаю руками застывший студнем блестящий диск. Жадно глотаю, не чувствуя вкуса. Боже, как хочется есть…
— Плебей, — издевается Женька. — Стихи животом сочинил? Не заглоти миску! А то будешь по пуп алюминиевый!
Не обращаю внимания. Доедаю остатки и смотрю с тоской на идеальную чистоту пустой миски.
— Не закрывай засовы, плебей… Приволоку покушать.
Дверь за Женькой закрылась, и сразу наступила гнетущая пустота. Силюсь изменить состояние. Нет, ничего не могу сделать. Патологическое чувство голода — и только. Такого не было даже в блокаду. Грызет и воет забравшееся в кишки животное. Скулит надрывно. По-волчьи… Какая гадость!
Заливаю волка теплой водой из графина. Приумолк чуть. Еще пью… Молчит сволочь…
Очнулся от громыхания котелка.
— Смотри, что по ночам варят! Паскуды…
Котелок доверху набит горячим мясом. Кое-где прилипли крупинки пшена. От всего этого валит такой пар, что выступили слезы, а слюни мешают сказать даже человеческое «спасибо».
Волк вырвался наружу…
Женька образно рассказывает о побоище на кухне, учиненном им только что. Слушаю его невнимательно, поэтому не удивительно, что только в конце трапезы до меня доходит главное: я съел килограмма полтора кобылятины.
На объекте работ под ковш экскаватора попала лошадь. Скорее всего, ее подсунули туда. После составления акта о смерти, лошадку разнесли по юртам.
Конец истории уже слушать трудно — мертвецки хочется спать. Женька, захватив пьесу с собой, уходит.
— Про ангела ты мне в другой раз доскажешь… Если не повесишься…
У Петро хороший тонус: привезли новые швабры. Он с утра моет полы в зале и горланит частушки собственного сочинения.
— Слышь, Лександрыч! Выношу воду сейчас, а по зоне Скелет канает. Без сапог. Потеха! Ноги белые, тонкие… Во!.. — Показывает палку у швабры. — Тюк-тюк! Тюк-тюк!
Дневальный «тюкает» по проходу, показывая, как ходит инспектор спецчасти. По пути сгоняет волну грязи к одному из боковых выходов.
В прямоугольнике открытых настежь дверей — тонконогая фигура. Петро почти натыкается на нее. Я все вижу со сцены, но не успеваю предупредить. Он замирает. Неестественно кланяется ей и скрывается за углом.
— Чем занимаемся?
Она идет по центральному проходу. Ноги белые-белые. И тонкие. Петро прав. Зачем она надела баретки? В сапогах это не так заметно.
— Это к спектаклю, гражданин лейтенант. Декорация.
Продолжаю махать флейцем, закрашивая «уличный столб» ко второй картине.
— Я слышала, сами написали?
— Мужской состав, — улыбаюсь я. — Такое драматурги еще не писали.
— Почитать дадите?
— Пожалуйста, только… У меня сейчас нет. Экземпляр единственный. Я дал участнику переписать роль. Разрешите занести вам завтра?
— Я зайду сама.
Вечером я снова «подкурил» с Женькой. Немного. Две маленькие затяжки.
Репетиция шла отлично. Сцена «допроса» из первой картины далась Женьке сразу. Его память уже схватила весь текст, и мне пришлось повозиться лишь с его партнером, Федором Николаевичем.
Профессиональный актер из Новосибирска почему-то волновался, испуганно пялил глаза на Рокоссовского и бубнил текст, будто хотел поскорее избавиться от своих слов.
Кончили около десяти. Я отпустил участников спать. Ушел и Петр, заварив последнюю кружку цейлонского.
Мы остались вдвоем.
— Сегодня я жрать не буду! — пообещал я весело. — Я понял смысл этой отравы! Надо управлять процессом! Управлять!
Я затянулся еще раз отнятой у Женьки папиросой и перешел на шепот.
— Значит, так… Как вам известно, Рокоссовский, на промплощадку приходят вагоны с цементом. Пульманы…