Беру карандаш. Вырываю из тетради лист.
— Двенадцать метров длины и два восемьдесят ширины. Мы напиливаем двадцать четыре рейки… В ширину вагона… Снимаем у каждой фасочки… вот так… Когда мы сложим их впритык, они образуют нам лобовую фальшивую стенку. Красим их в грязно-коричневый и сшиваем на два ремня… Здесь… С обратной стороны. Сворачиваем, как штору, и прячем до момента… Вагоны пришли. Их выгрузили. Мы затаскиваем это в вагон… Один держит эту декорацию… Другой вбивает два гвоздя. Вся стенка висит на ремнях. Нужно всего двадцать пять сантиметров, чтобы только стоять за ней… При длине двенадцать метров заметить недостающие сантиметры невозможно…
— А если залезут в вагон?
— Исключено. Я видел не раз. Чисто машинально глядел, как выпускают порожняк. Смотрят под вагон и на миг… Соображаешь?! На миг заглядывают в открытые двери. Вагон пуст! Смотреть не на что. Человек же в заклепку превратиться не может!
Рокоссовский обдумывал не долго. Он взял рисунок, сжег его на спичке. Потом грохнул кулаком по столу.
— Даешь Москву!! Дойду до Сталина! Лично! — Еще удар по столу. — Пойду чистить фраеров!
Вынул новенькую колоду самодельных карт, потасовал несколько мгновений, спросил:
— Ты веришь во что?
Я пожелал покорить его до конца. Достал монету Марка. Вертанул ее под потолок и прихлопнул ладонью, не дав ей задребезжать на столе.
— Я спрашиваю: будет ли нам хорошо от того, что мы хотим сделать?.. — Выдержал паузу. — «Да» или «нет»?!
Отдернул ладонь.
Драхм ответил: «Да».
Александре Ивановне пьеса не понравилась.
Возвращая рукопись, инспектор скривила рот, и я услышал:
— Дешевка…
Я пожал плечами.
— В жизни мало сильных людей, — продолжила она. — А в книжках слишком много.
Щелкнул портсигар. (Я не видел, чтобы она курила.)
Я зажег спичку.
— Спасибо.
Протягивает портсигар.
— Спасибо.
Смотрю вниз, на пол… Коричневые баретки с ажурным накладным язычком. Жесткая мышца ноги. Острые коленки…
— И в жизни, и в книгах много сильных людей, — выдавила из меня эта проклятая коленка.
Я услышал, а когда поднял глаза, и увидел, как он смеется. Скелет смеялся носом… Посапывал коротко, отрывисто, как при насморке.
На смехе разговор и закончился. Но в течение многих дней мне мешало, злило что-то, не давало покоя. Это «что-то» было очень похоже на стыд. Будто получил пощечину, на которую не ответил ничем.
Она заходила через день, брала книги, возвращала их, но разговора больше не возникало, отчего мерзкое состояние униженности разрасталось и готовилось выплеснуться.
Подготовка к побегу не нарушила текущих дел. Днем мазались декорации. Вечером репетировали.
В один из дней на стол майора Сметанина «лег» на подпись эскиз: «стенка коридора» для пятой картины. Это была наша стенка, ее размеры, ее цвет и фасочки. Ее будет делать цех. Нам останется только получить готовое.
По ночам Евгений безбожно обыгрывал лагерь. Деньги, одежда, обувь, часы, кольца, золотые коронки… Чего только он не приносил в клуб!
Деньги прятались в ломаный саксофон. Все остальное, при помощи Петро, сбывалось за зону через бесконвойных, которые на этом, естественно, неплохо зарабатывали.
Медленно отрастали волосы.
По нескольку раз на день я вертел голову перед зеркалом. У Женьки, повторяю, на голове был сущий клад. Я же был похож на сбежавшего из холерного барака.
И еще мы ждали зимы.
Зима не сезон для побегов, но именно поэтому она и была нам нужна.
Вечер. Помню дату, потому что выводил ее пером в этот вечер: «28 октября 1949 года».
Мы, как и обычно, засиделись допоздна. Надзиратели, привыкшие к нашему бдению, при обходе уважительно напомнили:
— Спать, артисты, спать…
Но спать не хотелось. В тысячный раз мы проверяли свою готовность. Обсуждали детали. Спорили из-за мелочей.
Неожиданно, вроде бы исподтишка, всплыло в разговоре имя Александры Ивановны.
Женька сидит на койке. Тихо бренчит по гитарным струнам.
— Женщина — б…, пока она не мать, — резюмирует он.
— Есть и исключения.
— Исключений не знаю. Ты не о Скелете?
— И в мыслях не было, — соврал я.
— Да?
Женька дернул первую струну. Она взвизгнула и долго прятала свой голос в тишине клубных стен.
— Что «да»?
Он «зарядил» папироску, раскурил, передал мне и, откинувшись на подушку, произнес:
— Лиса и Виноград.