— «Косточки от винограда» ты хотел сказать…
— Пусть «косточки», но не по зубам!
— Эту не трудно проверить…
(Белые, сухие коленки… Девчоночьи… Такие коленки были у Люськиной сестренки…)
В руке монета. Я перекатываю ее между пальцами, как это делал Марк.
Монета натягивала и без того натянутое до отказа, она толкала падающее, она была чуть порочнее нас и не была умнее.
— Она ляжет на эту койку!.. — (Меня трясло!) — Она ляжет на эту койку! — упрямо повторяю я, глядя на трясущиеся руки.
— Повело…
— Я абсолютно нормален! Потому я ее и хочу, что нормален! Как я не понял этого раньше! Кретин!
Меня действительно «повело». Я тряс монету. Ходил вокруг стола, пытаясь почувствовать свое место, повторяя бессчетный раз «кретин» и вспоминал Марка.
— Кончай, Витька! — крикнул Рокоссовский.
Но было поздно. Монета брякнулась на стол, завертелась. Я шлепнул ее ладонью и затих. Слышу дыхание Женьки. Непривычно звонко булькает пульс в руке. В той, под которой…
— Да или нет? — спрашиваю одними губами и отдергиваю руку.
Драхм одобрял безумство.
— Бумагу! — потребовал я у самого себя и ответил: — Несу, Лександрыч!
Схватил тетрадь… Тут же бросил ее в угол.
— Не то! Нужна грубая оберточная бумага! Только глупцы пишут женщине на листочке с типографской розочкой в уголке! Вот! — Разглаживаю бывший кулек из чьей-то посылки.
— Письмо должно быть длинным. На них действует не мысль, а сам процесс чтения!
«Вы тонете в море людской ненависти. Я вас люблю за то, что вас ненавидят. Мне не нужно сейчас ничего, кроме вас. Свободы я не жду. Что в ней? Разве я встречу там схожее? Да и во мне — возникнет такое? Никогда!
Полужелание мы выдаем за бурю страсти, ленивую ласку за безумный порыв… Лжем постоянно от слабости чувств и от отсутствия напряжения. Лжем себе и тем, с кем ложимся в постель…»
Слова текли, затопляя бумагу, а за ними, толкаясь, давя друг на друга, наплывали еще и еще…
«Я не боюсь вас, ибо люблю вас… Вы поняли, признайтесь, что я не раз раздевал вас, чтобы увидеть то, что не видит никто.
Вы страдаете больше, чем страдаю я. Эти страдания в бледности кожи, лишенной ласки. В вашей груди, которая трется лишь о грубое сукно шинели… Людская желчь выела голубизну ваших глаз, обесцветила губы, разучила улыбаться и плакать…»
— Читай вслух, — клянчит Женька.
Я только отмахнулся от него.
«Кто разберется сейчас: кто виноват, кто — нет? Сейчас — никто! Потом — может быть… Не скоро… А сейчас?! Надо дышать сегодня, надо глядеть сегодня, любить сегодня! Гнать и гнать кровь, петь гимны и целовать, целовать до усталости. Отдать то, что не принадлежит никому, что отгорожено запретной зоной, что в холоде односпальной постели взывает стоном мокрых губ…
Шура/
Не рви письма! Не стреляй в свое женское в упор! Я все равно вижу тебя такой, какой ты бываешь одна, когда нет меди пуговиц. Нет ремня, что телячьей кожей перехватил заблудшую душу. Ты заблудилась, как и я… Я вышел не на ту дорогу: ты — мечешься по бездорожью.
Я зову тебя, потому что одинок. Наши одиночества уже сплелись, мы — еще нет. Я слышу звук твоих шагов. Они за стеной… Они близко… Шура!..»
Подумал и поставил еще два восклицательных знака.
«Шура!!! Завтра, после второго сеанса, в клубе…»
Поставил дату. Подпись.
Оглядываюсь. За спиной Женька.
— Тебя отправят на Север, — ответил он на мой вопросительный взгляд.
— В вопросах пола, Женя, ты не дотягиваешь.
Запечатываю конверт. Пишу на нем:
«Инспектору спецчасти Цыкиной А. И.».
Мы вышли из клуба.
В небо будто ткнули толченое стекло и подсветили несильно. Под ногами с противным хрупаньем ломались мерзлые лужи.
Мы подошли к штабному бараку. У входа ящик. «Для жалоб и заявлений».
— Загремишь на этап, — буркнул в последний раз Женька.
— Если так, то монета — пустое… Ты же понимаешь, Женя… Надо же на чем-то проверить монету.
Женька отвернулся. Он не мог смотреть, как я засовывал разбухший конверт в щель ящика.
Фильм я видел не раз, потому, покончив с выдачей книг, брожу по комнате. Примерил рубашку, приготовленную к побегу. Ворот тесен и в плечах тоже… Но зато — белая, шелк-полотно.