— Зайдем в столярку. Шлепнем ножовку на всякий случай.
— Зайдем, Женя, зайдем. Меня беспокоит другое: если вагон окажется чуть шире… Ты представляешь? Хотя бы на один-два сантиметра…
— Заклиним рейкой.
— Значит, надо еще и рейку.
Из цеха вышли прямо к котловану. У Женьки под бушлатом ножовка, у меня в кармане молоток и гвозди.
В котловане копошатся люди. Ставят опалубку. Арматуру. Принимают бетон.
— Эй, артист, по тебе тут тачка плачет!
Это моя бригада. Подходим к костру. У огня бригадир и Шпала. Здороваемся.
— Киданем? — предлагает вор, вынимая карты. — Бурочки мне личат. Какой размер?
— Жать будут, — дружелюбно отказывается Женька. Шпала не унимается.
— Воров не уважаешь… Брезгуешь, что ль?
— Отвали, — огрызается Рокоссовский. — Хочешь играть бурки, приходи. Юрту мою знаешь.
— Брезгуешь, — куражится Шпала.
— Пойдем? — вставляю я, предчувствуя конфликт.
— До вечера-то бурочки замажешь, маршал…
Женька отвечает ему одним словом, присел на корточки, подставил руки к самому огню. Греет. Шпала поднялся. Постоянная бессмысленная улыбка вдруг исчезла.
— Я чего-то вроде бы не понял, — спрашивает он у бригадира. — Вроде бы что-то эта сучка сказала?
— Педер, — громко ответил Рокоссовский. — Педер! Слышно теперь?
Искрами взорвался костер. Пыхнула желтым пламенем Женькина шапка… Молоток! Бью со всей силой по тощей спине. Еще раз наотмашь… Шпала осел в снег. Сильно толкают… Это — Женька. Бушлат дымит… Шапки нет… Лица нет… Только белые глаза на угольной маске. Поднял скрюченного от боли Шпалу и в гудящий жар…
— Братцы!! — вопит бригадир. — Воров жгут!!!
Женька глушит его доской. Доска длинная, он сгоряча задевает меня (адская боль в локте). Бьет вылезающего из костра Шпалу… По спине, по рукам… Шпала скачет лягушкой. Крутанулся на спину и в снег. Сбил огонь с себя. Подпрыгнул всем телом и понесся зигзагом по снежной целине.
— Эй, педер! Приходи бурки играть!!!
Женька хохочет осатанело. Зачем-то еще раз огрел лежащего без сознания бригадира и бросил доску в костер.
— Хмыри! — кричит он бригаде. — Пока бригадир спит — погрейте ляжки!!!
Бросили тачки. Идут. Перешагивают через лежащего. Окружили кольцом огонь. Протянули руки.
Женька вынул «Казбек». Закурил. Остальное роздал: один черт, все сломаны.
— Гляньте, что с ним, — распоряжается Рокоссовский. Неохотно отступили от огня двое. Нагнулись над бригадиром.
— Пыхтит…
— Кинь шапку!
Содрали с лежащего, кинули.
Женька напяливает черную кожаную шапку.
— В самый раз… Ну, хмыри, наваливайте больше — катайте дальше!
Двигаемся в обход котлована. Отсюда видны вагоны и ползущее от них по полю серое облако: там еще разгружали цемент.
— Ко-о-стро-ов!!!
Нас догонял человек.
Это оказался культорг бригады, заступивший на должность после меня. Он принес мне письмо.
От тети.
Мы зашли в ближайшую «инструменталку».
С большим трудом, строчку за строчкой, расшифровываю я старческие каракули своего единственного родственника.
«Здравствуй, ненаглядный мой племянничек. Получила я письмо твое и вконец заслепла от слез горючих. Что же это на белом свете делается-то? Али с голоду украл чего? Господи, да усохнут руки у него, коли так. Ни за что не сажают, не ври тетке. Я итъ жизтъ прожила чужого не тронула, слова грязного не болтнула. За что же сажать? А ты, паршивец, супружницу бросил, дом родной кинул, невесть куды подался. Кина ему понабилась. Люди без кина жили сколь? Во и хлебай тепереча слезы ладошкой. Господи, хворобу-то там не подхвати каку. Крестися не забывай хочь перед сном.
Витенька, я посылочку собрала. Не осуди за бедность уж. Крупы разной уложила и гречу тоже. Сахару пиленого и такого. И сала на базаре купила. Сейчас морозно, не зацветет по дороге. Витенька, чего ж будет-то, миленький? Ой, не можно совсем… Царапаю, а сама не вижу ничего. Слезы мешают.
Около двух часов дня едкое облако наконец опустилось на снег. Разгрузка окончилась. Вокруг ни души.
Из трех пульманов мы выбрали первый, тот, к которому подцепят паровоз: ширина этого вагона точно соответствовала стандарту.
Женька пошел за «стенкой», я тем временем разложил на полу гвозди, приготовил молоток. (Руки горят, совершенно не ощущая мороза.)