Купите черный диск. Запритесь дома…
Поставьте на «фортиссимо» шкалу и не дышите.
Да! Да! Дышать не надо.
Дыханьем вашим будет он! И вашим сердцем…
Ударят враз смычки по нервам скрипок. Заплачут флейты… Хлынут медной лавой трубы… Сойдутся на неистовый шабаш гигантские литавры…
И по бесчисленным дорогам ваших вен, где час за часом, год за годом течет в сонливой неге кровь, задует ветер!
Ветер — буря!..
Погонит вверх! Погонит вниз! Туда — сюда! Давай! Давай, стоячее болото! Эй, эй! Быстрей! Живей! Не отдыхать сюда явился! Тоже мне — Обломов… Шевелись! Ну, словно труп, ей-богу! Смотри, как ярко светит солнце! Смотри: кругом цветы! Твои любимые ромашки, будто дети, вышли в поле! Смотри, вон — люди! Такие же глаза у них, как у тебя и так же пахнет кожа!
Это — Люди! Люди!!!
Они порою воют волком… Бывает, что укусят больно…
И все лишь оттого, что все хотят СВОБОДЫ!
Колеса вагона отстукивали свое: тык-тык, дак-дак… Ошеломило свободой. Ошпарило вольностью и тут же захватило прищипом сердце.
Из глубин сознания выполз банально вечный и трагический в своей бессмертности вопрос:
Что делать?
— Что делать будем? — спрашивает Женька.
— Как «что»? Жить будем, — отвечаю я, — а если откровенно: то и сам Аристотель не ответил бы на этот вопрос, будь он на нашем месте…
Винтовочными затворами лязгают стрелки, швыряют со стороны в сторону порожний вагон.
Мелькает редкий лесок… Проскочила лесопилка… Люди в знакомых бушлатах… Это бесконвойные.
— На запад волокет, — замечает Женька. — Километров восемьдесят чешет. Как думаешь?
— Давай вылезем, прикроем двери… а?
Прикрыли. Не так шкодит ветер, а то такие сквозняки устроил, что по вагону заходили цементные смерчи.
— Значит, договариваемся как? — спрашивает Женька.
— Как и договорились: при первой остановке разойдемся.
— Постарайся сесть на скорый. Товарняк осматривают.
— Будто пассажирский не проверяют.
— Поголовно нет. Я-то знаю. Конечно, если ты рыло не будешь всем показывать…
— Что же, мне на унитазе сидеть?
Помолчали.
— Времени у нас много, — снова заговорил Женька. — Искать будут на промплощадке дня три, не меньше.
— Это точно, — соглашаюсь я. — То, что ты со Шпалой затеял, гениально!
— Еще бы! Вся бригада в свидетелях… Избили «вора в законе»! Значит, точняк: зарезали обоих. Неделю будут трупы искать!
— А трупы, — подхватил я весело, — будут дефилировать по столице!
— Не суйся туда сразу… Приведи себя в порядок… А то прямо на вокзале накроют.
— Документик бы какой-нибудь…
— Паспорт не хочешь? На имя товарища Уинстона Черчилля?! Никак тормозим?!
Состав замедлял ход. Пристанционные постройки. Пацаны лепят «бабу». На голове у «бабы» ржавый таз без днища.
— Нижнеудинск, — прочли мы вслух.
Сворачиваем с центральной магистрали. Соседние пути забиты товарняком.
Остановились.
Скидываем бушлаты, пихнули за «стенку». Отряхиваемся от цементной пыли. Допили спирт.
— Я пошел, — сказал Рокоссовский.
Ладонь в ладонь. Пальцы в пальцы. Глаза в глаза. (Какие слова тут скажешь?)
Шагов его я не слышал, они потонули в гудках и грохоте товарного тупика.
Смотрю на часы: без двадцати шесть.
Ушел паровоз. Пришли сумерки, притащив с собою еще градусов десять мороза. Итого не меньше двадцати пяти.
Замерзли руки (перчаток мы так и не достали!). Замерз нос. Надо выходить…
За кривыми путями — ровное поле. Над ровным полем — кривая луна. Через поле синяя тропка к домам. Домики махонькие — в одно-два окошка — и все дымят голубым. Тихо, ни собак, ни людей. Где-то у черта на куличках, поеживаясь от мороза, выстрелила древесина, и опять тишь.
Брожу вокруг станции часа три.
Согрелся ходьбою, и руки согрелись, и нос, но по спине нет-нет, да и пробежит холодок… Это я знаю что… Это — страх.
Властно приказываю, кричу себе: на станцию не пойдешь! Поезда нет, там пустынно, и тебя, как миленького… Будешь ждать рассвета! Будешь ждать дня! Тогда к кассе! Билет! И в поезд! Инстинкт, как собаку, погнал к домам.