Ночлег. Ночлег. Ночлег.
Домишки оказались близко. (Наверное, быстро шел?) Окошечки маленькие, как у вагонов.
Занавески, занавески, занавески.
Хоть бы одно лицо в окне! И на улочках ни души. Да и улочек нет — тропки в глубоком снегу.
Окно.
Лицо. Пожилой мужчина. Железнодорожная фуражка. Обхожу дом вокруг. Еще одно окно. Сквозь пыльную изморозь вижу что-то вроде нар. Цветные подушки и дети. Двое. Что-то едят… Да это яблоки… Подошла женщина, на плечах телогрейка. Говорит что-то ребятам, садится тут же на нары. Улыбается… Она очень молоденькая, почти девочка.
Другой угол мне не виден. Там мужчина.
Жду.
Вот, наконец, он надевает полушубок. Вместо фуражки — шапку. Лет пятьдесят, не меньше. Наверное, отец…
На стук ответили оба.
— Кто там?
— Пожалуйста, извините… — Запнулся. — Я незнаком вам. Мне необходимо поговорить с вами…
Дверь открыли.
Вошел, как под детское одеяло… Две головки… Открытые рты… Глазки — пуговки.
Женщина двинула табурет, смахнув с него шкурки от яблок.
— Присядьте.
Сел. Смотрю в ее глаза. Его не вижу (он за моей спиной, у двери). Нет! Соврать не могу! Не смогу, хоть лопни!
— Я сбежал из лагеря.
Ничего не изменилось в лице. Ничего. Поворачиваюсь к мужчине, повторяю:
— Я сбежал из лагеря.
С его лицом тоже ничего не происходит. Он отворачивается от меня и… запирает дверь на крюк.
— Там об этом еще не знают. Вы не беспокойтесь… Я не смог больше… Я осужден несправедливо. Я — не вор, клянусь вам, не мошенник. Я никого не убил. Сейчас на станцию нельзя… У меня есть деньги… — В руках деньги. — Мне надо до Москвы, там у меня все… Я никогда не забуду вашей доброты… До утра, до поезда… Прошу вас…
Замолчал. И они молчат. Мужчина присел к столу. Подкрутил фитиль в керосинке.
Морщинки, морщинки… Седые брови… Совсем дед. Все шестьдесят. Порез от бритвы на шее залеплен папиросной бумажкой.
— Седьмой у нас — без остановки. Только «Свердловский»… В девять шестнадцать.
Я не видел, но почувствовал, что женщина улыбнулась.
(Дрожит подбородок. Дрожит и ничего с ним сделать не могу.)
— Дядя, ябли! Дядя, ябли!
Малыш тянет руку с огрызком яблока.
(Дернулось лицо. Не выдерживаю — плачу.)
Засуетились.
— На бочок, на бочок, — зашикала она на сыновей.
Хозяин поднялся.
— Задерни занавески… — Взял фонарь и уже в дверях: — Разбужу к поезду.
Вышел.
— Да не тревожьтесь… Он на дежурство пошел.
— Ну, как вы можете…
(Стыдом ошпарило морду — у меня действительно мелькнула эта зловещая мысль.)
— Наш папаня тоже… отбывает. Два отсидел, год остался. Вы в каком?.. Из какого? — поправилась она и улыбнулась.
Я назвал номер.
— А наш папаня в сангородке трудится… Медбрат.
Поставила на керосинку чайник.
— Это ваш отец?
Кивнула головой.
— Серьезное что-нибудь?
Снова кивнула.
— Пить и есть захотел богато. Я ему сто раз твердила: «Не пакости! Не пакости!..» Скиньте валенки. Вот сюда кладите. Утром теплые будут. Вал какой-то ценный из депо стащил и в колхоз продал. Ну, и что теперь?.. Сам сидит. Нас — с квартиры долой: деповская. Куда устроишься? Яслей нету… Хорошо, дед приехал. С пенсии да за работу. Вот ведь как…
(Молодая, совсем молодая. Сколько, интересно, ей лет? Двадцать, наверное… Руки усталые. Обломаны ногти. Медное колечко — символ супружества. Круги под глазами. Говорит сердито, а сердиться не умеет еще, по-детски только хмурит брови и все.)
— Вам внакладку?
Мне постелено на полу. Дедовский тулуп пахнет машинным маслом и табаком. Вкусно. Гудит в печи уголь.
Свет погашен. Дети спят. Она не спит, вздыхает, ворочается.
Мне не спится — понятно. А она? Может, боится все-таки?
— Вы меня боитесь?
— Ни капельки, — донеслось из темноты.
— Тогда спите.
— Не получается.
— И у меня ни в одном глазу.
— Давайте в карты играть, — неожиданно предлагает она.
— В карты?
— Ну да. Давно в карты не играла. Как Валерку посадили… Вот с того времени…
Зажгла огонь. Из шкатулки — она тоже сшита из карт — вынула колоду. Садится рядом на тулуп.
— В подкидного умеете?
— Мало-мальски, — скромничаю я, сдавая карты. — А на что?
— Начнем с маленькой, — объявляет она, будто не слышала вопроса. Выкидывает две семерки. Крою. Подкинула девятку. Я потащил карты
к себе. (Совсем как школьница. Забылась в игре. Ничего уже нет: ни Валерия в тюрьме, ни меня из тюрьмы.)