Накидывает мне целую кучу — везет девчонке.
— Мы с ним на поцелуи играли… С Валеркой…
Брови нахмурены. Напряженно думает, с чего ходить.
— Мама, пись-пись, — замяукал Лёшик.
(Лёшик и Олёшик — так она их называет.)
— Потерпи минуточку, сынок…
Не отрывается от карт. Ходит дамой. Трачу на даму козыря.
— Нету, — разочарованно говорит хозяйка и берет на руки сына.
— Пись-пись-пись, — помогает она ему, держа над ящиком с углем.
— А у вас на поцелуи не играют?
— Где? В лагере?
Засмеялась.
— Нет… В Москве?
— Играют… почему же… Только мне не везет — проигрывал.
— А проигравший чего делает? — допытывается лукавая.
— Обязан целовать выигравшего.
— Надо же! И у нас такое же правило!
Смеемся оба.
Уложила Лешика. Смешала карты.
— Давайте сначала.
— Под интерес?
— Конечно… А то скучно.
(О, молодость!) Я тоже забываю обо всем на свете; гляжу на пухлый рот и, в прямом и переносном смысле, захожу с туза:
— Меня, добрый мой ангел, зовут Виктором.
— Я все спросить хотела, да как-то неудобно…
— А вас?
— Надежда, — отвечает она кокетливо и кладет на моего бубнового туза козырную шестерку.
Подкидного прерывал за ночь три раза Лешик, два раза Олешик и один раз я.
Проигрыш платили по-честному…
Вошел дед. Еловой веткой у порога сбил с подшитых валенок снег. Подкинул уголь в печь.
— Пора… «Свердловский» вышел на перегон…
Сидя на полу, надеваю теплые валенки. Встаю.
На столе — железнодорожный билет.
— До конечного пункта, — сказал дед не мне — сказал ей.
— Ты умница…
(У меня опять что-то творилось с подбородком.)
Я протянул деньги.
— Ни! Ни! — крикнула она отцу.
Дед аккуратно сложил деньги и, с неожиданной для его лет силой, вложил их в мои руки.
— Не обижайте Наденьку…
Я вымазал их лица своими слезами и вылетел вон…
Скорый «Хабаровск — Свердловск» принял в свое чрево двух пассажиров: меня и хмельную толстуху. Я помог ей втиснуть в тамбур корзины, из которых торчали шипящие гусиные клювы.
— Во, жельтмен! Во, жельтмен! — гыкнула тетка на весь вагон. — Дай-то те бог всякого всего такого!..
ЛИСТ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТЫЙ
Свердловск, пятнадцатое декабря. Полдень.
— Бяги, бяги! Чево пялишься?! Занимай в камеру!
— Да где они, камеры-то?
— Дык, спроси, остолоп, спроси!
— А ты?
— Я тут покуда с вешшами.
— Внимание! Внимание! Пассажир Лютиков, прибывший из Омска! Вас ожидают у справочного бюро вокзала! Повторяю…
— Ресторан к вечеру отворят…
— На кой те ресторан? Ее в гастрономе — залейся.
— А пить? Опять в сортире?
— Гляды-ко-тка! Санитарный какой… Тама у деда стакан зато. Завсегда дает.
— Ой, сынок, заблудилась… На Тагил мне надоть, на Тагил.
— Осторожней с мешком! Тыква!
— Пирожки горячие! Кому пирожки горячие?!
— Напечатано во вчерашней… Вы что, мне не верите?
— Это любопытно…
— Я сам своим глазам не поверил.
— Внимание! Встречающие родственники, вас ждет у справочного бюро пассажир Лютиков, прибывший из Омска! Повторяю…
Если бы не зеркало-гигант во втором этаже вокзала, быть мне в пикете… Так и подмывает у самого себя спросить: «А вы откуда, милейший? Ваши документы?! Пальто (светлый беж) не у гражданина Лютикова сняли? А бриджи? Дар английских летчиков? А что у вас с глазами? Нервы?..» (Милиция! Сразу двое!)
Поворачиваюсь и прямо к ним, радостно:
— Помогите, дорогие товарищи!.. Как до Управления эм-вэ-дэ доехать? Спрашиваю, спрашиваю — никто не знает…
Объясняют подробно и вежливо.
— Благодарю вас.
Решительно иду на выход.
На привокзальной площади выбрал старуху.
— Мать, барахолка у вас где?
— Это, родимый, на трамвае. Садись сейчас на…
Полупустой промерзший трамвай тащится через весь город минут сорок. Послевоенная барахолка… «Толкучка»… «Толчок»… Прими поклон до самой земли и да будь ты проклята во веки веков!
Сколько согрела ты рук мятыми рублями… Сколько обула босых ног… Сколько накормила голодных детских ртов, сорвав с родительских плеч последнюю одежонку…
Не подсчитать обманов, сделок, барышей, украденных капиталов. А капитал-то — тощая трубочка, перевязанная веревочкой.