— Заехал к нему, а он — сами знаете мужиков — выпить охота, скучно… Все равно валяется. Говорит: «Продай, да продай…»
— А что у него?
— Рука… Вот так отпилили…
— Осторожней! Тут у нас ступеньки неважные.
— Ерунда.
Печь в полкомнаты. Круглая, горячая.
— Доменная? — шалю я словами. — Кузбасс на дому?
— Грейтесь.
Скинула фуфайку, платок. Забросила за печку валенки. Так и осталась в шерстяных чулках.
Подошла к швейной машине, достала из ящичка деньги.
— Извините, что так вышло. Задержала вас…
— Ерунда. Спешить некуда.
Сказалось это как-то очень грустно: «Спешить некуда».
— Вы не сегодня уезжаете?
— Могу ехать, могу — не ехать…
И скажи она мне сейчас хоть слово, посмотри она сейчас как-нибудь иначе, не как на продавца пальто… — не двинулся бы от этой толстухи-печки. Так захотелось побыть в доме. В чужом, но доме… хоть немного…
Но она молчит. Разложила на кровати покупку. Обдумывает.
(Надо уходить. Не раскисать. Ну, баба. Ну, дом. Ну, печка. Тебе-то что?) Дернули за язык… (Кто, кроме черта, мог это сделать!)
— У вас так уютно, что и уходить не хочется.
— Я укорочу немного — будет кушачок. Правда, с кушачком интересней?
— Я не хочу уходить…
— Пуговочки можно обшить этим же…
— Я никуда не уйду.
Повернулась ко мне, оставив пальто. И прямо в глаза:
— А зачем вы мне про товарища неправду сказали? И про госпиталь? (Проваливаюсь сквозь землю.)
— На Красной Армии никакого госпиталя нет…
Улыбнулась понимающе, будто все-все ей ясно стало.
— Я щей сегодня сварила. Будете кушать?
Съел две тарелки щей, кусок студня и шесть баранок с чаем.
За это время выяснилось: муж бросил, Игорь на «круглосуточном», работает в пошивочной мастерской.
Тщательное наблюдение обнаружило: серые и добрые глаза и широковатый носик, который при улыбке делается еще шире, тогда лицо Валентины становится похоже на матрешку.
Вопрос о возрасте не задавался. На вид — лет двадцать семь — двадцать восемь. Особая примета: принимает меня за спившегося.
Оскорбленный этим, я горячо принялся доказывать обратное и даже божился. Кончилось тем, что я сбегал на толкучку и принес вонючего самогона.
Вконец охмелев от обиды, сытости и толстухи-печки, я возвестил миру о решении остаться ночевать следующей оригинальной фразой:
— Я, извиняюсь… б-буду с-спать…
Дальнейшие события память сохранить отказалась…
Открыть глаза — проблема… И если бы не запах, невероятный по силе и бесспорный по своему происхождению, — эта проблема так бы и не была решена.
Перед глазами потолок. Разбегающиеся от угла трещины… Дышит в плечо спящая Валентина. Но запах!.. Откуда так несет?.. Шорох… Это там, где печь… Скосил глаза, не поворачивая головы…
У открытой печки — мальчонка. Рубашка до пупа. Весь в говне… Мнет его руками… Лепит из него лепешки и кладет их в еще теплую печь, в золу.
Задыхаюсь от вони и смеха.
Валентина вздрогнула. Проснулась. Шепотом в самое ухо:
— Ты что?
Не могу вымолвить ни слова, иначе смех разорвет меня в клочья.
Скрипнула печная дверца.
— Игорек, — позвала она нежно.
В ответ сопение.
Не отрывая головы от подушки, а значит, не видя его, говорит:
— Это — папа… Поцелуй папу…
Летели клочья.
ЛИСТ ДВАДЦАТЬ ПЯТЫЙ
Москва. Казанский вокзал. Восемнадцатое декабря. Утро.
Столица еще дремлет. На пустынном тротуаре соскребает ледяные корки девушка.
— Доброе утро, синьорита!
— Доброе утро, синьор!
Прервала работу. Цветной рукавицей провела под носом.
— Из Рима?
— Да. От Папы…
Прыснула в рукавичку.
— А где гостинцы?
Сосредоточенно шарю по карманам. Натыкаюсь на монету.
— Вот!..
Верчу перед ее носом.
— Загадай любое желание… А мы ответим: исполнится оно или — увы…
— Ну-ка, ну-ка! — заинтересовалась она.
— Оп-ля!
Монета кружится у ее ног и ложится «орлом».
— Порядок! Гарантия самого Папы! Будьте здоровы!
У гостиницы «Ленинград» ныряю в такси.
— На Колхозную площадь, пожалуйста…
Квартиру тридцать семь найти нелегко.
Со двора через лестницу вы попадете во второй двор-колодец, а из колодца, спотыкаясь о поленницы дров, вползете в узкую дверь, которая впустит вас еще на одну лестницу. Подниметесь на пятый этаж и здесь, в глубокой нише, увидите последнюю дверь и рядом пластинку из тусклой меди. Четкий брусковый шрифт: «М. Д. Живило».