Мать Марка. Она стоит рядом. Маленькая, сухонькая. Никак не может приладить гребень в сбившийся волос.
— Вы не волнуйтесь, Эмма Яковлевна. С ним все в порядке.
— Вы — Виктор?
— Да, да, Виктор Костров.
— Так раздевайтесь… Что же вы стоите? Он в каждом письме о вас… Он всегда такой влюбленный. Вас освободили? У вас, кажется, тоже большой срок?
— Пришла бумага. Я писал Сталину много раз.
— Идемте, идемте сюда… Сейчас кофе… Вы, конечно, хотите есть? Нет, вы не махайте на меня руками… Я же вижу, что вам нужно есть.
— Эмма Яковлевна, милая, не…
— В «мешочек» два яичка… Вас там кормили яичками?
Схватила за руку, тащит на кухню, усаживает на плетеный стул и начинает порхать вокруг плиты, как девчонка.
— Вы — ленинградец… Я знаю. Но вы можете здесь пожить. Никаких церемоний! Я буду только рада… Часто температурит? Ай, вы же не скажете… Он, конечно, предупредил вас…
— Честное слово, Эмма Яков…
— Не лгите! Не лгите Эмме Яковлевне, все равно не поверю.
Как много общего между ними. Страшно похожи: и манера говорить — эти рваные фразы… И резкий жест.
— Сначала вы будете есть яички и пить кофе… Потом я буду допрашивать… Там действительно овощи? Он их терпеть не мог. Берите масленку… Несите в мастерскую — в столовой холодно…
Комнатой не назовешь. Это — зал с высоченным потолком. Два окна почти рядом. В углу — чучело обезьяны. Обезьяна держит в руке кисть, другой чешет подмышки.
Картоном завешены стены. На каждом куске картона — кусок Москвы: мост, бульвар, набережная, памятник, опять мост…
— Марик любил акварель и гуашь, — разъясняет Эмма Яковлевна. — Я выслала ему краски, он так просил. Он не очень худой?.. Неужели клопы? Это ужасно… Тонус?.. Да что вы, Виктор… Я же мать. Я-то знаю. Он всех обманывает… Он очень страдает… Но он не покажет этого никому, даже мне… Только подумайте! В тот день, когда он не вернулся домой… Его арестовали у Лаговских, и ему разрешили позвонить домой… Вы знаете, что он мне прокричал в трубку?.. «Мама, я еду в тюрьму! У меня будет новая тема!»… Как вам это нравится: «Новая тема»? А какие он пишет матери письма!.. Так пишут из Ниццы… «Стоит чудная погода. Пахнет кедром и птичьими гнездами»… Он ничего ни разу не попросил… Он, конечно, посылки раздает? Нет?.. Только не лгите… Да-да. Он не может иначе. Единственное, что его всегда беспокоит, — это деньги… Вы же знаете, как он любит деньги… Если бы вы только знали, Виктор, сколько денег он истратил на эти «деньги»… Как, не понимаете? Он разве не говорил вам о своей коллекции? Странно… У него богатейшая коллекция… Я ее берегу, конечно… Вы только посмотрите…
Она открывает картонные коробки, узкие и длинные, похожие на пеналы. На цветном бархате монеты. «На Валдае?.. Нет-нет. Он никогда не был на Валдае. Он выезжал из Москвы только один раз, в Казань. У нас там дальняя родственница. Нет-нет, вы что-то путаете. Или, скорее всего, Марик… Он же великий лгун и выдумщик. Уралов, вы говорите?.. Что вы!.. В нашем доме не было никаких Ураловых… Особенно с мотоциклами… Греческая монета? Совершенно верно… Он как раз и поехал за нею в то утро к Лаговским, к Фиме… Он возит ее с собой?.. Она у вас?.. Спасибо… Драхм… десятый век?.. Это он так сказал? Я сегодня же напишу ему… Я положу ее в эту коробку… Вы видите, Виктор, на ней написано: "Греция"!.. Но неужели клопы?.. Это ужасно…»
Об этих людях мне сказать более нечего. И потому только две справки:
1. Марк Живило скончался в той самой сельхозколонии в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году. В тысяча девятьсот пятьдесят шестом реабилитирован посмертно.
2. Э. Я. Живило умерла в пятьдесят шестом году. (Из официальной справки адресного бюро Москвы.)
В высотном доме, что на Калашниковской, живет Александр Фомин.
Шурик…
Бабьим летом сорок седьмого я встретил его здесь совершенно случайно перед отъездом в ковыльную степь.
— Моя хата не с края, — сказал чуть хвастливо старший лейтенант МГБ Фомин, кивнув на небоскреб. — Вещи вот никак не перевезу — некогда.
— Уже приступил? Где? — спросил я без интереса.
— Охрана Кремля. Но ты главного не знаешь?.. Помнишь Светлану? В столовке нашей работала… В школе. Блондинка такая…
— Официантка?
— Ну да.
— Смутно.
— Ну как же!.. Она наш столик обслуживала. Она еще так потешно не выговаривала «ш»: «Фурик», «фпионы». Помнишь?