Снимая с вешалки свою куртку, увидел шинель, погоны капитана и начищенные до блеска пуговицы.
— Ты куда, Фурик?
— Никуда, — огрызнулся муж.
Открыл замки. Выпустив меня на лестницу, шепнул:
— Я могу дать тебе денег…
— Перебьюсь.
Залпом ахнула тяжелая дверь.
По тонкому льду Москва-реки гоняются на коньках мальчишки.
ЛИСТ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЙ
Ленинград. Девятнадцатое декабря. Утро.
Из вагона ступаю прямо в лужу.
Сделал я это мужественно, так как другого выхода ни у меня, ни у вагона не было.
Город истекал водой.
Я мгновенно превратился в объект иронического внимания своих земляков: шествующий по Невскому человек в валенках и разбрызгивающий по сторонам воду, это, согласитесь, бывает не часто. А в данном случае может вызвать даже подозрение.
Надо было принимать срочные меры.
У Обводного канала стоит исцарапанный осколками дом. У ворот — девочки с санками: две маленькие, одна постарше — в классе, наверное, шестом.
— Я тебя очень попрошу, девочка… Поднимись в квартиру семь. Спросишь Пшеничникову, тетю Клаву. Скажи ей, только тихонечко, на ушко… Племянник, мол, ждет внизу.
— Пшенникова?
— Пшеничникова, Пшеничникова.
Девочка юркнула в парадную. Я перешел на другую сторону улицы.
Вот и тетя.
Трусит по булыжникам через улицу. Лицо в слезах. Бормочет что-то бессвязное. Припала со стоном и разревелась навзрыд с икотой…
— Мила-ай… Что же это… Господи-и-и…
Объясняю ей, как можно короче и понятней: «Сапоги! Сапоги!» И что на барахолке мне появляться нельзя! И что деньги есть. Нужно только купить. Сейчас! Немедленно!
— Так ты зайди, зайди… Покушай… Компотцу я изготовила…
Чуть ли не силой уволакиваю тетю из опасной зоны.
— Потом, тетушка, все потом… Сейчас — сапоги. Размер сорок второй. Офицерские. Запомните, сорок второй!.. Я буду ждать здесь, у моста…
Тетю всосала густая толпа базара.
Теплая парадная — очень удобное место для переобувания. Тетя безостановочно причитает, ахает, охает, в сотый раз начинает толковать о «компотце» и льет слезы на валенки и без того мокрые.
Мудрость тети простерлась до того, что, кроме добротных сапог, она купила и вязаные носки.
— Душегубы… — шипит тетя. — Где видано: пятьдесят рублев за этакую пару. Шерсти нету, господи… я б и сама…
Все. Ноги в спасительном тепле. Все в порядке.
Следующий вопрос: ночлег.
— У вас нет никакой завалящейся старушки? Пожить мне…
В ее глазах вопрос. Она не решается задать его вслух. Его я видел еще час назад там, при встрече. И вот опять…
Надо отвечать. Иного выхода нет.
Тетя прослушала все до конца абсолютно спокойно. Я даже подумал: поняла ли она?
Она поняла. Никаких слез, ни охов, ни ахов: тетя самым добросовестным образом думала. Я не мешал ей.
Через минуту она нарушила молчание следующим изречением:
— Из тюрьмы убежишь — от бога некуда.
Мы вышли на улицу. Она — впереди с валенками под мышкой. Я плелся следом.
— Документа у тя никакого, значит, нету?
— Никакого.
— Значит, выходит, надобно тебе к Зое Блаженной…
Остров Декабристов. Или попросту — Голодай, как здесь называют его многие и поныне.
Черный пустырь сливается с черным заливом. Только там, совсем далеко, видна серая кромка льда. Грязь — по колено. Ветер мокрой пылью моет лицо.
Холодно.
На краю острова — дом. Бурый кирпич стен. Маленькие окошечки. Все погружено в ранние сумерки… (Тюрьма…) Во дворе и совсем темно. Жгу спички у каждой двери. Здесь…
Дергаю за проволоку… (Других сигнальных приспособлений не нашел.) «Динь-динь» за дверью.
И отчего-то сразу тепло. И никакого сырого ветра не было. И не тюрьма вовсе. Просто: дом старенький, убогий. Не вечно же молодцом быть.
— Кто там?
— Человек божий, — отвечаю я в полном соответствии с теткиной инструкцией.
Отворили.
— Входи, сынок, входи. Не пущай холоду…
Старушка, ничем не примечательная, провела по коридору мимо кухни, где сидели две таких же и пили чай.
Миновали еще одну дверь и уткнулись в крайнюю.
Стучит тихонько.
— Зоенька… Тут до тебя…
— Пусти.
Вошли.
На истертом ковре кушетки — девочка. Худенькое бескровное личико. И будто парик… Высохшее мертвое золото свесилось паутиной, закрыв пол-лица. Плечи-косточки… Руки-косточки… Медленно, как во сне, подняла к лицу руку. Отодвинула золотую паутину.