Колыхнулось пламя свечей. Стараясь не громыхнуть стульями, вышел из комнаты.
Из кухни доносится шепот — там свои дела… Не раздеваясь, лег на кровать.
Как плохо мне, Господи… Как тошно… Ведь ничего нет… Никого нет… За что зацепиться? Один… Как в одиночке… За стеной девочка-старуха со своим безумием. Я — здесь, близкий к тому же… Бежать некуда… Некуда!..
И тут же вскочил. Дверь от себя. На кухне моют тарелки старухи. Взял со стола бутылку, вернулся в комнату.
— И все-таки буду рыпаться, Шурик! Буду! — произнес я вслух.
В руке стакан с кровью.
Пью сладкое густое… (За людей! За людей! За людей!)
Без стука вползла старушка, прикрыла за собой дверь, уселась напротив.
— Не спорь, родимый, с ней, не спорь. Живи тихо. У нее горе… Все наши — во… — (сделала пальцами щепотку)… — горюшки-песчинки. Мать ее, говорят, съели… В блокаду-то… — (Волосы дернулись, вот-вот выпадут разом)… — В точности никто не видел, не знают…
— Ерунда! — выдохнул я, приходя в себя. — Чушь это. Не было такого…
— Не было. Не было, — закивала старуха. — Но ей сказали так. Люди — звери, это она верно говорит. Мать-то ее разведенная до войны еще… Война началась — она в паспортистки и пойди. Карточками ведала, их в первые месяцы по жительству вручали… И пропала она, как сейчас помню, в октябре. Сумку с документами нашли после, а ее нет… Вот слух по дому и пошел… Мол, съели. Из милиции приходили, объясняли, что умерла она и все тут… Девочка — ей тогда пятнадцатый шел — поплакала, поплакала и успокоилась. Тут война кончилась, квартиры начали занимать. У нее, вишь, отдельная… Как так… Одинокая и в такой квартире… Вот одна тут — чистый упырь — и заявись. Она уж больно на эту квартиру зарилась… Возьми и скажи про мать… Что, мол, значит, съели ее. Что все в доме знают. Вот тогда и случилось все… И в психиатричке она лежала, и люди ей так и сяк доказывали… Ни в какую… Вот и мается…
— А ту?.. Сволочь-то эту, посадили?
— За что ж? Свидетелей нету… «Не говорила я» — и все тут. Жильцы письмо написали: «Из дома выселить!». Выселили. Уважили все-таки…
Бродить по городу одному, да еще в новогоднюю ночь, да еще и бесцельно — это как наказание, бесчеловечное и жестокое.
Но и там находиться не мог. Подступало желание рушить стены, поджечь дом к чертовой матери и увезти несчастную куда-нибудь к тихой речке, к солнцу…
Но бессилие рождало только бешенство.
Вот и бреду, гонимый ветром, через Васильевский, мимо хмельных дворников, мимо целующихся парочек, мимо дверей и окон…
— Мальчишечка! — окликнули откуда-то сверху. — Целоваться умеешь?! У нас тут одного не хватает! Ха-ха-ха!..
Из окна кинули фантики из-под конфет.
На набережной, между сфинксами, веселая компания. Под губную гармошку отстукивают ботиками две девушки.
— Тюх-тюх, тюх-тюх!
— Разгорелся наш утюг! — выкрикивает парень в матросской шинели.
Одна в ответ визжит на всю Неву:
Рядом смеется постовой — молодой старшина.
— Айда в общагу — погреешься! — голосит компания.
— Не могу — вахта…
— Товарищ, не в силах я вахту стоять! — затягивает мужской квартет и, подхватив под руки своих подруг, уходит прочь…
— Спичек нет, гражданин? Унесли коробок… весельчаки, — спохватывается старшина.
— Пожалуйста.
Закурили.
— Что не празднуете?
— Перепил… Протрястись вышел…
— От «ерша» мутит здорово, — соболезнует старшина.
— Вот именно.
— Я тоже у сестренки на свадьбе выпил шампанского, а потом водки принял…
— Это ужасно.
Стоят у подножья древних сфинксов двое: молодой старшина милиции и сбежавший из лагеря заключенный.
Говорят о том, что «неплохо перед предстоящей пьянкой кусок сливочного проглотить — тогда и сам черт не страшен». — «А вообще лучше коньяка — нет». — «А еще лучше — закусывать плотнее».
Бесцельность иногда выводит к цели. Часам к четырем ночи я вышел к Мариинскому театру.
Пробежал глазами по ярко освещенным афишам, и какое-то сочетание букв натолкнуло меня на имя. Римма…
Она живет здесь, совсем рядом, на Фонтанке. Я вспомнил и дом, и садик во дворе, и два окна, выходящие во двор.
Прежде чем позвонить, долго стою, прислушиваюсь.
Квартира ходила ходуном.
Веселый говор и перезвон посуды перекрывал, пользуясь мощью проигрывателя, Леонид Кострица. Ему подпевали несколько голосов.