Вырвался звонкий голос:
— Девочки! Девочки! У нас еще шампанское! Смотрите!
— Ура-а-а!..
Я нажал кнопку.
— Римма! Звонят!
— Да, слышу я, слышу! Это, наверное, Борис…
Я отошел к перилам.
— Борька, заходи! — На всю лестницу.
Белое платье. На плечах пятнышки конфетти.
— Ты?!
Лицо позеленело.
— Тебя ищут… — (Вышла на площадку, прикрыла дверь.) — Были здесь… Оставили телефон… Если появишься…
— Спасибо. Извини…
Вслед спросила:
— Ты что-нибудь хотел?
— Нет, ничего… А впрочем, да!
Поднялся в два прыжка. Схватил за плечи и поцеловал с жадной силой в зеленые от страха губы.
— С Новым годом, Риммка!
На столе, под бронзовой рамочкой, меня ждал конверт: ночью здесь была тетя.
«Заходили двое. Справлялися о тебе и в чулан заглядывали. Хорошо, валенки твои в сундук схоронила. Ко мне нельзя. Соседи кабы не сделали чего. Клавдия. Тетка твоя!».
ЛИСТ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЙ
В столовке, что на Чкаловском, торговали в ту пору пивом. Если бы разрешали курить, то и совсем пивная.
Я с тарелкой устроился на свободное место. Отпил пиво и принялся за щи.
— На ташкентской пересылке — вот где я тебя видел…
Поднял голову. За столом — трое: один пожилой с бритой наголо головой, двое других молодые.
— В пятом бараке… Отличные романы тискал. Освободили?
— Освободили.
Лицо парня незнакомое. Судя по одежде, из тех мест недавно.
— Прокололся?
— Нет еще…
В разговор вступает второй:
— Я ксивы сдаю на прописку, а мне начальничек говорит: «Покупай билет, Толик, на курьерский…» И расписание поездов показал.
Рассмеялись оба. Бритоголовый тянул пиво, не улыбнулся даже.
— За что тянул срокешник? — интересуется Толик.
— Да, так… За дело… — ответил я многозначительно.
Переглянулись. Помолчали.
— Кого из воров знаешь? — спросил пожилой.
— Кешку Голубка… С Санькой Шпалой в одной бригаде были…
— С Москвы Шпала?
— Тот самый.
— Я с ним еще в Карелии тянул, — хвастается Толик. — Карту знает.
— Заткнись, — обрывает его пожилой и ко мне. — Потолкуем, хлопец…
— Почему и не потолковать.
Принесли еще пива. Из «кармана» дяди Феди — так его звали — полилась в мою кружку водка. Налил и себе. Остальные смиренно хлебали пиво.
— По хатам ползал?
— Было…
— Тебя как кличут?
— Витек.
— На дело пойдешь?.. Физиономия у тебя в порядке… Если столкуемся, третья часть твоя.
— Годится.
Почувствовал себя нужным. Было дело. А какое это «дело»… Да какое это имеет значение? Меня уже ищут, значит, не завтра, так послезавтра, мы встретимся: и тот, кто ищет, и тот, кого ищут. Это будет, и этого не избежать. Поэтому к чертям все философии мира! Есть день, и он — мой!
Выпивая теплую хмельную бурду, доедаю щи.
— Пойдем, Витек…
Мы освободили столик.
На трамвае доехали до Сенного рынка, где долго искали какую-то Галочку.
— Приболела, видать, — предположил «чухонец».
Сходство с чухонцем действительно было у этого малого: глаза с синевой, белые брови кустом и целая шапка таких же белых кудрей.
По дороге к Галочке покупается коробка конфет «Жар-птица», круг колбасы «Польской» и две бутылки водки.
Притон «Мечта» — так назвал дядя Федя жилплощадь Галочки, когда мы поднимались по лестнице, пахнущей прачечной.
Название не содержало иронии: прямо с лестницы вы попадаете в опрятную комнату, площадью около тридцати метров. Прямо в комнате плита-голландка и рукомойник. Над головой балкон-антресоли. Шик!
Опухшее со сна лицо Галочки не вызвало у меня ассоциаций ни с Карлой Доннер, ни с Диной Дурбин. Впрочем, глаза…
— Где вы откопали его? Это же — блеск! Я буду с ним спать и, может быть, даже рожу от него ребенка!
— Кончай буровить, — злится Федя.
— А он не в Эм-гэ-бэ работает? У него в глазах решеточки…
— Кончай, Галка, — урезонивает Толик, самый молодой из всех, с золотой «фиксой», которую он постоянно натирает пальцем.
— О! «Жар-птичка»! Ты — мужчина, Федя! Ты — настоящий самец! Я сейчас переоденусь и выйду к столу…
Скинула халат… Забралась по лестнице на антресоли.
— Я одену вишневое! Вот это!