Она показывает яркое платье с белым кружевом ворота и манжет.
— Свари картошечки, — скулит Толик.
— Ты пошляк, Толик! Мои пальчики лобзал Даниил Васильевич! Лично! Ведущий режиссер с «Ленфильма». Серость! Вы не ходите даже в кино…
Она спускалась «к столу».
— Давайте знакомиться…
Грациозно протянула руку.
— Вас я буду называть на вы. Не возражаете? Мне надоели все эти «Толики», «Бобики», «Нолики»… Хочу водки.
Дядя Федя разливал водку в граненые стаканы. «Чухонец» превращал круг колбасы в гору кривых ломтей.
— За тех, кто у начальничка! — сказал тост Федя и первым опорожнил стакан.
Толик долго булькал со своей порцией, да так и не допил, поперхнувшись. Занялся колбасой.
«Чухонец» чокнулся с хозяйкой. Выпили враз.
— А вы что ж?
В ответ подкладываю первую мину.
— Красиво пьешь, чертовка.
— Ого! — присвистнул «чухонец».
— Я ее только за это и уважаю, — сказал Федя.
Не закусывая, закурил. Налил себе и ей еще.
— Давайте на брудершафт, Виктор!
Тряхнула черным волосом. Обошла стол. Руки в бедра. Качает ими.
— Возьмите меня… Я же хочу сидеть…
Подставил колени. Села. «Чухонец» подал стакан. Дзынь… стекло о стекло… рука за руку петлей… Обожгло водкой и взглядом… Закрыла глаза… И отдала рот, словно рабыня.
Кто-то аплодировал. Кажется, «чухонец». Толик вилкой отбивал на бутылке секунды.
— Мамонька! — оторвалась от меня ошалевшая. — Детей от него хочу! В уборщицы пойду! В судомойки!.. — (Она пьянела на глазах)… — Кормить буду сытно! Не надо воровать! Постелька чистая. Тепло… Кормить с ложки буду!
Она рухнула на пол, целуя мои колени.
— Ребенка хочу! Маль-чиш-ку-у!!!
— Кончай, — процедил сквозь зубы Федор.
— Отстаньте от него!.. — (В глазах злоба.) — Уйдите! — (Вцепилась в колени до боли.) — Уйдите!!!
Мелькнула рука. Хлесть!.. Галка дернулась и сползла на пол. Я поднялся.
— Брось! Зачем тебе это? Она же баба…
— Суки они все, — ответил Федя и налил себе еще.
Я отнес женщину на кровать. Носом шла кровь. Мочу полотенце под краном, снова подхожу. Но она уже крепко спит, свернувшись калачиком.
— Ладно, хватит порожняк гонять, — сказал дядя Федя. — Дело вот какое…
Вечером мне открыла Зоя.
— Здравствуй, Зайка! — сказал я весело. — А где бабуси?
— В церкви.
— А ты?
Она промолчала.
— Пойдем погуляем. На улице снежок, красиво…
— Зимы не люблю.
(Я понял почему и сменил тему.)
— Можно, я подарю тебе платье?
— Зачем?
— Чтобы носить. Ты будешь красивая.
— Ты — зверь.
— Нет! Посмотри в глаза… Видишь?
— Страдаешь… Но ты — зверь, — повторила она твердо.
Пошла к себе. Кричу вслед:
— Я куплю тебе платье, Зайка!
Повернулась и сказала жалобно, просительно:
— Не зови меня так… Не зови.
— Это же так тебе идет…
— Не надо… Не надо…
Испуганно попятилась и скрылась в своей комнате.
На многолюдной улице, рядом с кинотеатром, трое мужчин в синих халатах выносят из парадной вещи и аккуратно укладывают их на двухколесную тележку.
— Никаких перекуров, комсомольцы! — весело покрикивает старший. — Так и соревнование проиграть можно! Осторожно листочки, осторожно…
Из парадной вышел юноша с выгоревшими бровями. В руках фикус. За ним еще один с двумя чемоданами.
— Много еще там? — громко вопрошает старший, помогая взвалить цветок.
— Есть еще…
— Не разевай рот! Пошел! Пошел! У нас еще две заявки!
Тщательно увязаны вещи. Дрожит листьями фикус. Тележка трогается.
Маршрут следования тележки сложен и необъясним.
Через полчаса ее видели на Суворовском, потом, облегченная на два чемодана, она проследовала по Полтавской, где сделала минутную остановку и свернула к Невской лавре.
К кладбищу тележка подкатила совсем пустая, если не считать фикуса в кадке.
В районе заброшенных пакгаузов тележка остановилась и, скрипнув ржавыми рессорами, замерла в одиночестве.
Рядом, коченея на морозе, стоял фикус.
— Я тебе в следующий раз глаз выну! — бушует Федя. — Не дыбай по сторонам, когда работаешь!
«Чухонец» молчит виновато, косится на деньги.
Федор разглаживает каждую, кладет то сюда, то туда — в три стопки.
Я сижу на подоконнике, листаю журнал мод. Галка жарит яичницу.
— Хочу в Ялту, — неожиданно объявляет хозяйка. — Там Чехов жил.