— Прощайте, бараки и юрты! Вы сохранили от стужи тело мое! Прощай, кухня, где на моем счету, в буквальном смысле, пуд съеденной соли…
Хотя… что я?.. Сейчас умножим…
Прохожу через вахту. Овчарка посмотрела на меня без интереса и зевнула.
…Значит, триста шестьдесят пять умножим на восемь… четыре в уме… трижды восемь… итого: две тысячи девятьсот двадцать… округляем… две тысячи девятьсот дней. В день по десять граммов… так… Двадцать девять кило.
Почти два пуда!
В город мчатся машины. А, ну их! Пойду пешком. Мороз невелик.
Дорога повернула круто, обогнула пологий холм с высоковольтной опорой и уперлась в городок.
Слева дымится черная вода Ангары, мороз еще слабоват. Остановит ее он позже, в декабре, а может быть, в январе.
Городок начался с двухэтажных разноцветных домиков. Около каждого конвой — пятнадцатиметровые кедры и ни одного забора.
(Как я ненавижу заборы!)
У розового домика пилят дрова.
— На Социалистическую как пройти?
— Вон дымит, видите? Это баня. До нее дотопаете и влево до моста… Там спросите.
Стучу в дверь зеленого домика в конце Социалистической улицы.
— Сейчас, Виктор, сейчас, — весело крикнули из-за двери. — У нас тут две задвижки, французский замок и русский крюк!..
Распахнулась дверь, и нос к носу — хохочущая девчонка.
— Здрасте! Здрасте! Я — Женя. По мужу — Боброва. Андрейка на работе. Давайте валенки — у нас тепло…
Толкает меня на табурет, хватается за валенок.
— Ну, что вы, что вы, Женечка! Я сам…
— Сами вы ничего не будете!
Сдернула валенок. Не даю ей схватить за второй. Она бьет по рукам и смеется на весь дом.
— Не буяньте! А то свяжем! Вот Андрейка придет и свяжем! У нас санаторный режим.
— Как, опять режим?!
— Ничего! Ничего! Андрейка и тот привык. Вот шлепанцы. Я почему-то представляла вас седым…
— Я вас почему-то черненькой…
— И с такими ногами?
Она делает колесом ноги, оттопыривает нижнюю губу и проходит впереди меня в комнату.
— У Андрея Васильевича самая красивая жена в Ангарске, — говорит она совсем серьезно самой себе в маленькое круглое зеркальце.
— А я — в курсе!
— Откуда?
— Он мне о вашей красоте все уши прожужжал: «Женя, Женя, Женя, Женя».
— Он мне про вас тоже. Только и слышу целыми днями: «Витя, Витя, Витя, Витя!»
Выскочила в кухню.
С Андреем Бобровым я жил в одном бараке целый год, и целый год он действительно говорил со мной только на одну тему. О ней.
Лишь пять дней они прожили вместе. Пять дней прошло после того, когда, оглушенные счастьем, они вышли из местного загса.
Они успели привезти новую мебель в новый дом, успели выкрасить его в темно-зеленый, успели вскопать клумбу под резеду, а на пятый день, вечером, успели станцевать танго во Дворце культуры.
Когда танго кончилось, к ним подошли трое.
Андрей не нашел слов, чтобы защитить ее. Он только озверело бил сильными руками их пьяные хари, пока один из них не исчез в сутолоке танцевального зала, а оставшихся двоих вместе с ним не увезла милиция.
За драку в общественном месте дали всем поровну — по два года.
Через год, учтя отличную работу и прочие добродетели, его освободили.
Покидая меня, он уносил тяжелую пачку Жениных писем и данное мною слово: после освобождения обязательно заглянуть к нему.
— Андрей не пьет, — оправдывается жена и ставит на стол графин с водкой.
— Это он сам?
Показываю на потолок.
— Сам. Краски я составляла…
Андрей работал маляром на стройке. Это я знал. Но чтобы сделать такие белые бутоны в углах… нужен или талант, или любовь.
Хозяйка тоже чем-то напоминает бутон. Полная, беленькая. Зубы крупные, белые. Белая вязаная кофта с пуговицами-шишечками. Глазки только темные, ореховые. В них добрая лукавинка и абсолютная уверенность в себе, в Андрее, во всем, что вокруг. Такое лицо трудло представить плачущим. С таким лицом бывают медсестры. Она и была медсестрой в городской больнице.
— Вечером пойдете с Андрейкой в баню.
Вносит тарелку с крупно нарезанным омулем. Омуль копченый.
Рот заполнился слюной.
— Женечка, я сегодня, — глотаю слюни, — утром мылся. Там есть душ.
— А у нас — пар и венички…
Не отвести глаз от омуля. Ну, никак…
— Венички — это прекрасно, — лепечу я бессмысленно и, воспользовавшись тем, что она опять в кухне, прикасаюсь к рыбе, нюхаю палец и даже лизнул его один раз.