Любопытно, лениво думается мне, это сам Арбих писал или опять каффарские штучки?
— Ныне, при скончании дней своих, не имея наследников, не желаю я, чтобы славный род дан-Лалла пресекся. Потому, по совету Вечного, принял я решение принять в законные сыновья человека достойного, который не посрамил бы ни имени рода дан-Лалла, ни герба, ни славы его. И нарекаю я сыном своим помянутого простолюдина Мулли, урожденного в Тон-Далае, и, если будет он жив и не откажется от моего дара, завещаю ему имя рода своего и герб, в твердой надежде, что он не преуменьшит славы дан-Лалла, но умножит ее многократно. — Чтец отрывисто прокашлялся. — Сей акт об усыновлении, подписанный достопочтенным Арбихом дан-Лалла собственноручно, без чьего-либо воздействия, что законным образом удостоверено подписью и личной печатью достопочтенного мэтра Гуттаперри, вступает в законную силу с момента оглашения при условии подтверждения его свидетелями, в документе упомянутыми.
Отложив пергамент, он подслеповато всмотрелся в зал.
— Сеньор дан-Гоххо! Прошу пройти к столу.
Повинуюсь.
— Покорнейше благодарю. Внимательно ли вы слушали?
— Да, Ваша честь.
— Готовы ли вы подтвердить под присягой соответствие изложенного истине?
Не очень люблю лгать под присягой. Некуртуазно это. Но, в конце концов, мне ли, сотруднику Департамента, не знать, что такое правда? Правда — это то, что удостоверено подписями уважаемых людей и скреплено надлежащими печатями.
— Да, Ваша честь! — отвечаю я. — Готов!
— Раз так, сеньор дан-Гоххо, извольте протянуть руку к Огню. Левую! Ладонью вверх, пожалуйста. Можете говорить…
И я говорю.
Коротко и однозначно.
Да, присутствовал. Да, лечил. Да, видел и слышал. В чем и клянусь именами всех Светлых перед ликом Вечности, и да возродится душа моя в каффа-ре, если я лгу.
В какой-то миг рыжее пламя становится ослепительно белым, ладонь опаляет дикой болью, но я держу ее по-прежнему прямо и твердо, как ни в чем не бывало, и голос мой не дрожит.
Это все, что я могу сделать для тебя, Арбих…
— Акт вступает в законную силу, — громко, торжественно произносит стряпчий и с превеликим почтением возглашает: — Простолюдин по имени Мулли, пройди к столу!
В зале поднимается некое необъятное пузо.
— Достопочтенный простолюдин, именуемый Мулли, — зычно булькает оно, — в настоящее время, пребывая на Священном Холме, лишен возможности присутствовать здесь. Его интересы, согласно договору, уполномочен представлять я, нотариус Модиин, а также мой почтенный коллега, нотариус Дудшемеш.
Локоны тамады согласно взлетают.
— Прошу вас, уважаемый мэтр Модиин, пройти к столу. Предъявите ваши полномочия. Так. Теперь вы, уважаемый мэтр Дудшемеш. Превосходно. Не откажите в любезности ознакомиться и подписать. Благодарю вас, уважаемые мэтры.
Посыпав подписанные документы мельчайшим белым песком, секретарь торжественно вручает их толстяку.
— Наш высокочтимый мэр просит вас, уважаемые мэтры, передать от его имени и от имени Магистрата Новой Столицы самые искренние поздравления достопочтенному сеньору Муллину дан-Лалла. — Человек у пюпитра знаком пресекает начавшееся было шевеление. — Обождите, господа. Последняя формальность!
На сей раз он обходится без шпаргалки.
— Поелику сеньор Муллин дан-Лалла в завещании никак не упомянут, он, согласно Уложению, не вправе претендовать на имущество отца своего. Однако же… — Он стучит молоточком по кафедре, требуя тишины. — Однако же на основании указа Ваага Кроткого «О невозможности благородным бедствовать» поименованный сеньор вправе оспорить завещание в Суде Лунной Палаты, не ранее трех и не позднее шести месяцев со дня оглашения настоящего завещания.
Ну, ясно. Не будет детворе барабана, го бишь приюта имени Ивана Жилина. О невозможности сироткам бедствовать указа нету…