— А теперь — закусите… закусите! Эту настоечку без закуски вредно. Закусите же!
Арбих с видимым удовольствием зажевал настойку ветчинкой.
— Так вот, — прожевав, сказал он с гордостью. — Мне, дорогой мой Ирруах, уже семьдесят восемь! Так-то!
И опять довольно захихикал, видя на моем лице изумление.
— Не верите? Спросите завтра Вийми, мою экономку. А ей, — он склонился к моему уху, — на четверть века меньше! Вот как! Но это — тсс! Под большим секретом!.. — И он, выпучив бесцветные глаза, прижал указательный палец к оттопыренным губам. — Ну так что, идете спать? Нет? Тогда, может быть, повечерничаете со стариком?
— С великим удовольствием, сеньор дан-Лалла! Почту за честь!
Я привстал и церемонно наклонил голову.
— А раз так, молодой человек, проследуем в библиотеку!
Идти оказалось далековато — коридор, лесенка, опять коридор, опять лесенка, уже не обычная, а винтовая: святая святых хозяин, как выяснилось, оборудовал в мансарде, подальше от шума и беготни.
— Прошу! — Распахнув дверь, хозяин галантно пропускает меня вперед.
Прямо напротив двери — пузатая медная печка с рдеющими за витой решеткой углями, немалое удобство по нынешней непогоде…
— Суставы, — со вздохом поясняет Арбих. — Дом старый, а это все ж таки чердак. Топим все лето, чтобы прогрелись стены, не то зимой сюда и не зайти.
…Вдоль стен — тяжелые шкафы, плотно набитые книгами, самыми настоящими, похожими на старинные земные; их очень много, такое количество книг приличествует, скорее, магистру Борсонны или имперскому теологу, но отнюдь не провинциальному сеньору. Под шкафами — глубокие кресла, прикрытые серыми холстяными чехлами. На одном из них — что-то треснувшее, многострунное с алым бантом на грифе. На полу — дорогой, но потускневший от времени ковер. Небольшой круглый столик заботливо, со вкусом накрыт с расчетом на долгую ночную беседу: крохотные, потрясающе пахнущие тарталетки с сыром, с ветчиной, какие-то соленья в маленьких кюветках, графинчики с разноцветными настойками и наливками.
В общем, ничего из ряда вон выходящего.
Даже обилие книг удивляет не слишком; среди имперской знати модно собирать библиотеки, особенно в кожаных, богато вызолоченных переплетах; за настоящий раритет могут не пожалеть и стоимости боевого коня, хотя в саму книгу счастливый обладатель скорее всего так никогда и не заглянет.
Зато картины на стенах…
Я обомлел.
Снежные пейзажи, лоси у заметенного снегом стога, печальная елочка в снежной шапке на заснеженной поляне, три сосны, глядящие со снежного обрыва в стылую зимнюю тьму.
Снег, снег, снег…
Были, правда, и здешние виды: искривленные кадангийские чикарры, уродцами-карликами цепляющиеся за каменистые горные склоны, вызывающе нарядные домики в черных тондалайских горах, желто-розовые развалины дворцов Поречья, залитые ослепительным солнцем, на серых скалах, нависших над неоглядным речным разливом, режущим глаза аляповатой синью.
И вдруг — типичный ррахвийский горный пейзаж, крутые склоны, сложенные из растрескавшихся буро-зеленых глыб, сосновое мелколесье, а на поляне… маленькие, совсем земные бурые мишки, затеявшие веселую возню под присмотром матери.
И опять: витязь потрясает копьем перед гигантской седобородой головой, тяжко приоткрывающей мутные, полные страдания очи… два всадника, в яростной сшибке пронзающие друг друга… и крохотная, наполовину занесенная снегом церквушка, увенчанная серебристым в сиянии луны осьмиконечным крестом…
И еще…
— Вы — из Института? За мной? — услышал я.
И ответил мгновенно, раньше, чем подумал:
— Нет!
Оказывается, я уже не стою на пороге, а сижу в кресле, хозяин же, устроившись напротив, разглядывает меня в упор — устало и понимающе.
А потом до меня доходит: мы говорим по-русски.
Узнай об этом Маэстро — вобьет мне в задницу бильярдный кий по самое окончание, причем абсолютно по делу.
— Да вы успокойтесь, — щурится Арбих. — Мы тут одни.
…Теперь я знаю, где видел его раньше.
В Галерее Героев, восьмое полотно справа.
Вот только нет на том портрете ни блеклой мути в бесцветных старческих глазах, ни седин, ни морщин, а есть золотой обруч с крупным рубином на буйных кудрях, есть плащ алого атласа, наборные рукояти мечей над крутыми плечами, и за правым ухом — белое перо, символ любви страстной…
Сижу.
Молчу.
Притворяюсь идиотом — надо сказать, без особого труда.
Впрочем, Арбиху дан-Лалла, похоже, нет дела до моих реакций. Ему очень нужно выговориться, и он говорит, мало интересуясь, слушаю ли я.