— Вечный, спаси, Вечный, убереги, — машинально пробормотал Степняк, озираясь.
Эге, да тут не только тавылевой некромантией, тут, похоже, и алхимией баловались вовсю — ишь сколько вокруг колб, реторт, пробирочек разнообразных, склянок с порошками. Что и говорить, не робкого десятка был хозяин…
Вудри хмыкнул.
Робкого не робкого, а от его парней бежал быстрее лани, — ни Мамсиля, ни Камсиля, ни иных демонов звать на помощь не стал; и верно — ноги в руки куда надежнее.
Гляди ты, книги!
Много. Дюжины полторы. А то и все две. На полках зияют пустоты; как ни спешил хозяин, а кое-что прихватить успел. Понятно; на такой товар всегда спрос… «История герцогства Тон-Далайского» — все три тома.
«О нравах и обычаях минералов» Казуалия Мудрого — ну, понятно, где ж ей быть.
Редчайший труд прославленного коннетабля Вильбоа «Превратности церемоний, благородному юноше в миг обладания желанною девой надлежащих» — никогда видеть не доводилось, хоть слышать, конечно, слышал…
Вудри хмыкнул.
Узнай лазоревые, что вождь их грамоте разумеет, засмеяли бы, быки безмозглые.
Шагнул к полке, потянулся к «Травнику Уты», крякнув от натуги, выдернул тяжеленную инкунабулу в дощатом, бронзой окованном переплете. Перетащил на пюпитр, под косо сочащийся в окошко лунный свет. Ну-ка, где переписано? Ежели в Пульской обители, то, может, найдется там среди прочего и рецепт «меда волхвов», изгоняющего дюжину дюжин хворей; нужная штука…
Щелкнул застежкой. Морщась от взвихрившейся пыли, раскрыл наугад.
Отшатнулся.
По изволению общины и приговору мудрых, именем Того, кто Предвечен, перед семью свитками с шестьюстами тринадцатью запретами и пятьюстами девятью дозволениями, отлучаем, отделяем, изгоняем, осуждаем и проклинаем…
Древние значки чуть светились, но их слабое сияние резало глаза.
— О, Вечный!
Вудри, зажмурясь, осенил себя охранительным знамением.
Не помогло.
Пылающие письмена он видел и сквозь плотно закрытые веки.
Тем проклятием, которым Юлмум проклял грешников Армон-Анацива…
Которое Вылвыль изрек над продавцами тхе…
Которым Ас-Самулъ заклеймил своего колесничего…
И всеми проклятиями, изреченными Отцами Отцов с первого дня и до сего дня…
Этой книги не могло быть здесь, но она была — в переплете из-под «Травника».
Холодный озноб пополз вдоль позвоночника. Как в далеком детстве, когда некоего непутевого сорванца, поставив перед переплетенным в сафьян средоточием древней мудрости, стращали этими самыми проклятиями…
Именем семирогого Бу-Амара, именем великого уничтожителя Бу-Мазена, именем Ра-Аджуба, истребителя младенцев, именем Тахлана, князя темных начал, именем Ра-Антиса, сущего вне всего, именем вездесущего Офиннана, начертанным на скрижалях, именем буйного Мамсиля и Камсиля, брата его…
— Сами будьте прокляты! — хотел гневно выкрикнуть он, но не сумел, сорвался в унизительный взвизг. — Нет надо мной вашей власти! Я не ваш!
И услышал:
— Ты вырос, Мумуль, но совсем не изменился. Все так же самонадеян.
Резко захлопнув книгу, Вудри оглянулся. Никого.
Только спокойный глуховатый голос, не слышанный двадцать лет, но не забытый:
— Ветвь не может сама себя отрубить от ствола, Мумуль. Она может только сгнить, но даже гнилая дубовая ветвь не станет веткой осины…
Страх исчез, уступив место злой, взвинченной веселости.
— Если ты пришел проститься, прощайся. Только без поучений. Я от них однажды уже сбежал.
— Никто не убежит от проклятия Мудрецов Эру.
— Плевать я на них хотел. Четверо Светлых милостивы ко всем!
— И что, Мумуль, помогли тебе твои Светлые?
— А вам — ваш…
Договорить он не смог, словно кляп из мокрого войлока забил горло.
— Не кощунствуй, Мумуль, — посуровел голос.
Вудри перевел дух и хрипло хохотнул.
— Почему? Я Ему давно уже не раб. Я спутник Вечного.
— Увы, не только Вечного. — Печальный вздох. — С кем ты нынче связался, Мумуль?
— Прекрати называть меня Мумулем! — вскипел Степняк. — Я — Вудри!
— Да, да, малыш Мумуль не умел выбирать друзей, бросил дом и пошел по скверной дорожке. А большой мальчик Вудри ничему не научился, и что с ним теперь будет?
— Тебе-то какое дело? — Растерянность ушла, понемногу подкатывала настоящая злость, и это было чудесно. — Я ни о чем никогда не жалел и не жалею! Я презираю вас всех. Чем жить, как живете вы, лучше умереть на колесе!
— Тебе не раз выпадал такой случай…
— Но я никого ни о чем не просил!