Не терпя слов ее мелодичность,
И Тебя лишь одну вспоминаю:
Увлекаясь экспромтом поэта,
Наслаждаясь своим окружением,
Я жалею о том, что Ты где–то
Без меня предаешься весельям.
Пустота, разрастаясь по сердцу,
Меня очень тревожит и мучит.
Что спасет от такого гешефта?
Только Твой жизнерадостный лучик.
Полифония в мыслях играет,
Когда эти рождаются строки.
Я и ревность, и трусость, и вера –
Ах, как чувства такие жестоки…
Вот уже и металл механизмов
Завершает урок и стишочки
(Хоть стихи я писать ненавижу –
Но Тебе подарил больше строчки)!
…Уж Артемий стоит предо мною,
Собирает учебники в кучку…
Ну, а я чуть заметно шептаю:
"Мое Солнце, вернись! Я скучаю…"
По большому счету пошловато, но химия творит чудеса, оголяя самые сокровенные чувства. По этим стихам уже можно было заметить появляющуюся напряженность наших отношений, но…
– Сиди ровно, я ответы нашел, – прервал мои лирические мечтания голос Артемия с задней парты. – Диктую…
И он продиктовал мне тестовую часть, обеспечив нам твердую тройку. Остальные продолжали сидеть и смотреть грустными глазами, полными надежды, на Марию Леонидовну. Так бы и произошел страшный позор химички, получившей справедливый результат своего преподавания, но вмешался завуч.
– Вы что–то грустные сидите? – обратилась она, проходя мимо открытой двери в класс. – Неужели так трудно?
– Да это вообще… – и со всех сторон посыпались стоны безнадежности.
Посмотрев на чистые листы большинства, завуч, скрепя зубами, произнесла очень мудрую и опасную фразу:
– Ладно, давайте в телефонах посмотрите хотя бы тест…
– А вот я бы не разрешила, – заметила Мария Леонидовна, но все равно усмехнулась от быстроты реакции всех детей.
– Извините, – обратился Вячеслав с закономерным заключением. – Кто главнее, тот приказ мы и исполняем.
Я лишь улыбнулся на все эти происшествия. Мы с Артемием уже списали что–то из интернета, а что–то у химически продвинутой Лели. Бесконечно благодарен ей за отзывчивость, другой такой не встречал…
10
Миланская любила водить нас в театр, будто имела с билетов какой–то процент. Ходили часто, а после этого Фиолетов писал статьи для школьного клуба. Кленов жестко высмеивал его старания, считая их бесполезным позерством. Я полностью его в этом поддерживал. И пусть я ценю труды других, но снобизм заставляет морщиться, когда видишь вполне успешную деятельность окружающих. Многие со мной конфликтовали, но мне везло и победителем выходил я, обладающий лишь юмором и напрочь лишенный трудоголизма, свойственного моим оппонентам. Вообще не люблю особенно деятельных личностей – философски, их излишняя активность напрасная, а психологически, подозреваю, она является способом доказать самому себе или родственникам, что ты на что–то способен и не бесполезен. Редким счастливчикам удается быть беззаботными и никому необязанными. Они благоденствуют и плывут по жизни, занимаясь тем, что им нравится, а не тем, что приносит пользу и зачастую ложное чувство своей важности… Матвей к тому же любил «старый добрый рок–н–ролл», а меня тошнило от этого. Но все же высмеивал я его по другой причине, и даже не потому, что он считал себя гениальной личностью, а лишь потому, что в нашей с ним короткой дискуссии о каких–то высоких материях (тогда я его троллил, а он этого упорно не понимал) по переписке он написал «вообщем» – терпеть не могу, когда люди так пишут. Только двум людям я прощал «вообщем» (один из них Кленов), на остальных смотрел с арийских позиций.
Перед театром был учебный день. Веселый, светлый и как всегда беззаботный. Римме уже надоедало мое борзое поведение, но я не останавливался и продолжал шутить. На перемене я подсел к девушкам в столовой.
– Зайки мои, знаете, такой сон интересный приснился! Сидим мы с вами вчетвером и еще несколько человек в кабинете математики, видимо, на абитуриенте. Ждем Ольгу Михайловну, задерживается где–то. И вдруг Кирилл достает графинчик с виски, – на этой фразе я мягко обхватил пальцы Риммы одной рукой и пальцы Инги другой. – Разлил в какие–то непонятные глиняные чашки, как из соседнего кабинета ИЗО, и мы, так сказать, продолжили ожидать математичку уже навеселе. Сидим, тоскуем без закуски и тут неожиданно, как бывает во снах, входит Оля… Мы в панике! Думаем, куда деть следы преступления, и, так как спрятать не получается, заставляем выпить все самого близкосидящего. Им оказываешься ты, Инга. И вот мы сидим абитуриент, еле сдерживаясь от смеха, а кто–то пытаясь не уснуть, и наконец вытаскиваем свои ноги из страшного кабинета. Сначала несем Ингу вчетвером, на крыльце, как бывает во снах, Леля исчезает, и мы идем с Риммой и Ингой, а у машины завуча исчезает и Римма. А потом мы с Ингой уезжаем в закат, и я просыпаюсь.