«Лжец! Лжец! Лжец!» – скандировали у дверей московского правительства.
– Простите… – виновато сказал Евгению вышедший из своей машины старший лейтенант. – Я спрошу сейчас.
– Конечно, конечно, я даже с вами… – и Евгений вышел из автомобиля, направившись вместе с Баникиным к усатому подполковнику полиции.
– Что у вас?
– Обычное дело, – отмахнулся подполковник, даже не заглядывая на эмблему старшего лейтенанта. – Лето в конце концов, студенты должны развлекаться. Даже, если комендантский час…
– Что будете делать? – деловито спросил подошедший Евгений.
– Посмотрим пока… Как потасовку устроят, тогда вмешаемся.
– Сколько у вас людей?
– Сорок дубинок, – ответил подполковник, шмыгнув носом.
Баникин осмотрел плотные ряды молчаливых «космонавтов», стоящих за щитками.
– А этих?
– Этих чуть больше тысячи.
Баникин достал карманный бинокль, чтобы увидеть лица протестующих.
– Вещает что–то… – произносил он, направляя взгляд на брюнета с правильными чертами лица, вскочившего на крыльцо мэрии. – А зачем им мэрия?
– Ну, у Кремля танки, – повёл головой подполковник. – Какой дурак на них полезет протестовать!
– Точно, – прошипел Баникин. – Надо моих вызывать, подполковник. Здесь возможна провокация из–за послания Собранию и выдвижения Божесова на выборы…
Евгений услышал эту последнюю фразу, но не успел ничего спросить, как вдруг послышалось улюлюканье – толпа то ли случайно, то ли в порыве своего, «толпового» гнева, снесла дубовые двери мэрии.
– Сдержите их пока, – посоветовал Евгений, желая быть полезным, но подполковника рядом не было. Он уже направлял к зданию кучки своих бойцов, но это ни к чему хорошему не привело. Толпа продолжала стоять на своих позициях, а в мэрии уже хозяйничали наиболее активные протестанты. На головы полицейских, раздающих удары направо и налево, летела техника из захваченных кабинетов городских чиновников. Подполковник матерился на подчинённых, которые в какой–то момент отступили от опьянённых пятиминутной потасовкой молодых людей.
– Вызвали? – спросил у Баникина подполковник.
– Так мои и подъедут, – с ехидной улыбкой ответил старший лейтенант, указывая епископа в сторону Охотного ряда, откуда шла колонна зелёных военных машин, в течение трёх минут заблокировавшая все пути отступления протестующим.
– Ну–с, подполковник, теперь вы свободы. Уводите своих людей.
Полковник с готовностью исполнил приказ.
– А мы тоже поедем, извините за этот форс–мажор, – предложил Баникин, уводя Евгений обратно к автомобилям. – Объедем их через Дмитровку…
В это время спецназ АПБ включил ультразвук, и в ушах епископа, находившегося на значительном расстоянии от мэрии, зазвенело, он услышал вопли демонстрантов, воспринявших звук ещё мучительнее. Очень скоро епископ приехал к дому Орловой. Баникин подошёл к нему ещё раз извиняясь за задержку и прощаясь.
– Благодарю, старший лейтенант, – кивнул Евгений.
Офицер добродушно усмехнулся и на большой скорости рванул обратно к Думе.
– И это вы меня упрекали в использовании чужих средств, – шутил епископ, заходя в апартаменты Орловой в совершенно спокойном расположении духа.
– Ну, мне по статусу положено, – отвечала она воздушно. –
Они прошли в столовую с панорамными окнами.
– У меня здесь хай–тек и минимализм, – говорила Елизавета Николаевна, – А не ваш имперский стиль со скульптурами, мрамором и неофеодализмом… Как вы пережили все события?
– Нет причин жаловаться. Ваш «переворот» я встретил на Садовом, а комендантские часы переживал в монастырях… Лекции правда мои не состоялись, но это даже к лучшему. Трудно говорить с русскими семинаристами, многие из которых старше меня… Любят спорить о жизни, а иногда загоняют что–то о православном социализме. И зубрилок умных терпеть не могу, говорят всё правильно, а думать и рассуждать не умеют. И наивны к тому же, впрочем, это прекрасная черта чистого человека.
– Неужели вы не можете обаять их? – спрашивала Орлова, глазами показывающая домработнице, что нужно подавать на стол.
– Сложно работать в духовном образовании в России… Мои французы проще… Европейцы нашли себя и твёрдо стоят на ногах с уверенностью в своих личных силах и исключительности, для них христианство стало философией, доказывающей, что они совершенные творения. Русские же люди находятся в постоянном поиске себя – они недовольны жизнью, властью, своим характером или внутренним миром. Кто–то слишком эгоистичен, кто–то слишком недоволен собой. Такой слишком широкий охват собственной личности объясним временами, когда смысл жизни был лишён духовности…