— Эм? — хмурится. — Не поняла.
А я, как наркоман, ловлю каждый ее жест. Замечаю, как она подвисает на кубиках. Затуманенный взгляд движется ниже. Такой влажный, заинтересованный. Туда, куда неплохо направить огнетушитель.
— Фрейлина, — мну футболку и откидываю на плетеное кресло, чтобы все стало понятно без слов, — еще вопросы есть?
Краснеет, моргает, отводит взор. Смущается, как восемнадцатилетняя девчонка. Возможно, именно от этого у меня уносит башню.
— Жарко, — кашляет и скользит ладонями по накрытому столу. — Это мороженое?
— Вроде того. Попробуй. Днем так и не съела?
— Не-а. Сам делал?
— Да.
Анжела берет ложку, примеряется, затем набирает немного сорбета, мой речевой аппарат отказывает. Алых губ касается сочная мякоть десерта, которая тут же исчезает во рту. А она с восторгом прикрывает глаза.
Наберите сто двенадцать. Еще минута такой пытки, и все пойдет не по плану. Плавки трещат от напора, в груди жжется раскаленный уголь.
Ничего эротичнее я в жизни не видел.
— А?
Анжела осоловело смотрит, когда я произношу последние слова вслух. Крошечная ложка зависает у ее рта. Будто в замедленной съемке наблюдаю за тем, как жирная капля фруктовой смеси скользит по серебристой поверхности и приземляется ровно на белеющие полушария груди.
Сука.
— Ой.
Анжела вытирает яркую точку пальцем. Парализует рецепторы, перенаправляет течение крови в дребезжащие яйца.
Все.
Меня скоро разорвет.
— У тебя нет влажных салфеток? — долбится сквозь плотный туман ее вопрос. — Дим?
«Нужно подождать!», — верещит разум.
«Больше не могу!» — рявкает член.
— Больше не могу, — повторяю за ним и ловлю ошарашенный взгляд. — Пиздец, как хочу тебя.
Срываюсь и вихрем налетаю на Анжелу, затем приподнимаю ее и помогаю обхватить свои бедра ногами. Гашу гортанный стон, когда ладони ложатся на упругие ягодицы. Второй тонет в сладкой неге ее рта.
Никаких отсрочек.
Этой ночью она нужна мне больше, чем воздух.
Глава 13. Лика
Я не ханжа, не монашка и невеликая девственница столетия. Не краснею при слове «член», прекрасно знаю, что такое секс. Пусть удовольствие в постели я получаю редко, но не брезгую. Им и не бегу от него.
И намеки Димы я считываю на раз и два.
Но…
Когда он целует меня, происходит какая-то магия. Жар, который моментально распространяется по венам, полностью окутывает тело и тут же остужает его, несмотря на теплую погоду.
Такой контраст температур кружит голову. Я не могу ни сосредоточиться, ни понять происходящее. Просто зарываюсь пальцами в светло-каштановые волосы с выжженными солнечными прядями и поддаюсь властному поцелую.
Шторм, буря, хаос.
Всего богатого русского языка не хватит, чтобы описать гамму моих эмоций. Мне и страшно, и любопытно, и неловко.
Я не знаю, что делать. В голове вообще ни одной связной мысли на этот счет. Там туман, а в груди раздрай. Все размышления о Саше, моем прошлом просто улетучиваются по щелчку пальца. Будто кто-то провел там ревизию и стер подчистую все воспоминания, желания, ненужные размышления о высоком.
Оттолкнуть Диму? Бежать? Или лучше стоять и наслаждаться процессом, который полностью контролируется другим человеком?
Ногти впиваются в загорелые плечи, а мой протяжный стон он встречает с упоением и гортанным шепотом:
— Громче, — и я подчиняюсь.
Дима перебирается поцелуями на линию челюсти. Никаких комплиментов, увещеваний в нашем счастливом будущем, бестолковых разговоров. Танковый напор без лишних слов лишает меня права на сопротивление.
Мир перекручивается, когда Дима садится в плетеное кресло. Как оно не падает под нашим весом, понятия не имею, но теперь я оказываюсь у него на коленях. Причем в весьма неудобной позе, хотя нам обоим плевать.
Он дергает лямки купальника, и в голове включается первая красная лампочка. Вторая оживает, когда его наглые пальцы тянут мягкую ткань вниз, чтобы добраться до моей груди. Теперь уже к лампочкам подключается сирена.