И ребятки ни хрена не из пугливых. Замки заебался менять. Молю всех богов, чтобы успеть раньше парней в масках. Разнесут же, блядь, новую дверь! Спасибо, ехать не так далеко. Не Москва, где пять километров стоишь в двухчасовой пробке.
— Сыночек, ты же говорил, что у тебя там какие-то друзья есть в охранном бизнесе? — осторожно подклевывает мать, пока я торможу за машиной со знакомой надписью.
Не успел.
Теперь торопиться некуда: орех не трахнут, замок не спасен. Теряю сноровку.
В ушах вновь звенят мелодичные стоны, под ладонями млеет упругое тело фрейлины. Яйца гудят от перенапряжения и грозятся выпустить капитулирующий залп прямо в шорты. С отчаянным стоном бьюсь лбом о руль.
— Митенька?
— Да, мам, есть, — морщусь и растираю образовавшуюся складку. — Только не у меня, а у Лёвы.
Смутно припоминаю какой-то разговор. Кажется, это было в мой прошлый приезд. Гостил тогда вместе с Левицкими у родителей Марины, дом которых через дорогу от моего. Когда в очередной раз запищала сигнализация, Лёва дал визитку.
Еще бы вспомнить, где она!
— Ну? Звони!
— Да они наверняка у нас не делают, — выбираюсь из автомобиля и обреченно плетусь к распахнутой калитке. — Московская фирма.
— Ой, я тебя умоляю. Сейчас Москва по всей России работает. Звони.
— Мам, ночь на дворе. Завтра разберусь, окей? А ты давай баиньки.
Она недовольно сопит. Прекрасно знает, что никому я завтра не позвоню.
Так себе из меня хозяин, что взять? В небе я командир, а в доме ничего не делаю. Не понимаю, на хер купил участок. Бываю здесь от силы раз в год, не больше недели. Когда приезжаю, в основном у мамы тусуюсь.
Баб я в дом тоже не вожу. Не люблю, когда всякая мишура от их волос на наволочках остается. Какая-нибудь погостит, а мне потом клининг вызывать.
Нет, спасибо.
— Ты лентяй, Митенька, — констатирует мама, пока я обреченно вздыхаю, замерев у распахнутой двери.
Ну суки же.
Знают прекрасно, что сигналка заедает. Дождались бы. А все почему? Потому что кто-то, когда договор подписывал, не читал мелкий шрифт. Теперь с них взятки гладки, а я лошара с выломанной дверью.
Но, если какая-то сука проникнет в мой дом, предпочту, чтобы ребята ее схватили. И не ждали барского распоряжения о взятии.
— Ладно, как там дела у нашей Анжелики? Довольна? Все нравится?
Столбенею от внезапного вопроса, затем подаюсь вперед, задеваю мыском порог и с воплем лечу на пол. Дверь издевательски скрипит, а со стороны лестницы раздается топот.
Спасибо, что приземлился удачно. Сломанный нос в завоевании ореха мне явно не поможет.
— Да нормально все, мам! — сиплю в трубку и растираю ушибленный бок. — Гуляет, обживается. Что с ней будет?
— Ты ей показал горную речку?
— Мама!
— Что? Я тебя, Митенька, рожала. Ты помни, из кого вылез, прежде чем лапшу собственного производства в косички заплетать.
— А можно без анатомических подробностей? — кашляю, разглядывая приближающиеся фигуры.
— Возил или нет?
Что за женщина? Как с ней Ахмед уживается?
У него нрав крутой, восточный. Но рядом с мамой превращается в половик из овечьей шерсти.
Как это работает, кто-нибудь объяснит?
Я никогда таким не стану.
От женщины главное — покладистость, послушность, чтобы ноги вовремя раздвигала. Не подскакивала, как ужаленная, в самый ответственный момент. Еще и с таким лицом, будто перед ней не красавчик отечественной авиации, а болотный упырь, разложившийся при царе Горохе.
«Просто я не могу и все».
Голос, переполненный отчаянием и беспомощностью, поддевает что-то мягкое в груди. Щиплет, сука. Будто на рану льют перекиси, а она пузырится и жжется.
Пережал?
Нет, не похоже. Фрейлина вполне готова.
Была и отвечала, как заведенная, только сама не раздевала. Но терлась о член вполне красноречиво, а после бам! Мой сладкий орешек уже не обрабатывает заждавшийся ствол, а улепетывает вдаль.