- Ясно, - также коротко ответила я. - Я бы переоделась, если ты не против.
- Конечно, - кивнул парень и поспешил оставить меня одну.
Я не удержалась от соблазна. Сменив джинсы и футболку на свои старые брюки и толстовку, ну, просто потому что жалко новые шмотки убивать в загородной поездке, выхожу обратно в коридор, вооружённая той же самой палкой. Вставив крючок в узкую щель, совсем чуть-чуть расширяющуюся в месте замка, подцепила пружину, оттянула, и с глухим щелчком люк выступил, а я потянула за палку вниз, тем самым раскрывая крутоватую лестницу наверх. Надо же, руки-то помнят. На втором такой лестницы нет, там обычная пожарная, так что, если кто-то увидит, допроса не избежать, и именно поэтому я прикрываю за собой люк, когда поднимаюсь наверх.
Ничего не изменилось, только покрылось слоем пыли. Рабочий стол и удобное кресло, на нём - моноблок, белая клавиатура и мышь, на многочисленных полках - самые разные книги, а на узеньких пространствах перед ними фоторамки, фигурки или статуэтки, в одной из стен две неглубокие ниши, на каждой по настенной полке и рамочками над ними, одна посвящена медалям, кубкам, фотографиям и грамотам в конном спорте, вторая же отведена под успехи в музыке, разные музыкальные конкурсы, выступления перед кем-то важным и снова фотки, правда, теперь уже не на коне, а со скрипкой. Ещё здесь стояла большая кровать, плюшевое покрывало на которой покрылось толстым слоем пыли, и попытка постирать его наверняка приведёт к поломке стиралки, большое кресло, в котором мне когда-то нравилось читать, и небольшая софа, на которой нынче даже я уже помещусь с трудом.
Стерев рукавом толстовки пыль с фоторамки, я закусываю губу и быстро-быстро моргаю. Кадр из прошлого. Я здесь в смешном круге в форме жёлтого утёнка, мама и папа счастливы и влюблены, а Алиса привычно чем-то недовольна. В той поездке на море ей девятнадцать, а мне четыре, она терпеть не может меня и мою маму, но тогда это было совсем неважно. Алиса считала, что её мама умерла из-за моей мамы, из-за её появления в жизни отца. Сейчас я знаю, что мама Алисы умерла ровно по той же причине, по которой с ней развёлся наш папа, - зависимость от тяжёлых наркотиков.
По-настоящему я жалела только об одном - что своё уродливое лицо, измазанное грязью и кровью, жизнь показала мне гораздо раньше, чем это требовалось. Мне не исполнилось и тринадцати лет, когда лоб в лоб пришлось столкнуться с пугающей реальностью. Может, я это заслужила, а может, отвечаю своей судьбой за грехи отца, я не знаю. Я отметаю эти мысли в ту же секунду, когда снова протираю стекло фоторамки от нескольких слезинок вытянутой манжетой толстовки и с силой кусаю губы, не позволяя себе разреветься. Нечего себя жалеть. Толку всё равно не будет, глаза только покраснеют, да придётся отвечать на тупые вопросы. Я в порядке. Или буду в порядке. Рано или поздно, всё точно будет хорошо, я в это верю.
Может быть, моё решение никому не говорить об этой тайной комнате было глупым, подлым и мелочным, но Стас ведь сам сказал, что чердаками они не пользуются, так? Я не хотела никому об этом сообщать, это было то немногое моё, личное, своё собственное, а такого у меня не было уже очень давно. Поспешив покинуть чердак, пока меня не хватились, я точно знала, что ещё приду сюда, в этот кусочек прошлого, ну просто потому что это было моей воплотившейся мечтой - пусть даже на секунду, но возомнить себе, что ничего этого не было, не было трёх с половиной лет, ареста, санитаров и детского дома, и я - снова Филимонова Милана Евгеньевна, юная скрипачка и обладательница первого юношеского разряда в конном спорте.
К вечеру начали прибывать гости. Я поинтересовалась у Светы, мол, если не хватает спален, то хватит ли парковочных мест, но опекунша заверила меня, что некоторые из гостей - соседи из этого же посёлка, и любезно согласились одолжить свои парковочные места. Мне оставалось только молиться, что я вытянулась и изменилась достаточно, чтобы эти самые соседи меня не узнали, поскольку мои родители тоже общались со многими соседями. После всего, что было, общаться с ними было если не стыдно, то просто неловко. Я, конечно, старалась убедить себя, что не должна испытывать таких чувств, ведь во всём произошедшем не было совершенно никакой моей вины, но не всегда получалось, да и эти жалость и сочувствие будут деланными и неискренними, а мне так не надо. Мне вообще никакой жалости не надо.
Слушая левым ухом лекцию по обществознанию, правым я не особенно тщательно вслушивалась в происходящее вокруг, больше сосредоточенная на заплетании Алёнки, сидящей передо мной на низенькой табуретке. Хочется ребёнку быть на предстоящем празднике жизни самой красивой - ради бога. Вплетая в длинные волосы ленты и бусины, я уже прикидывала, как завтра буду мысленно перебирать все злобные матерные слова, которым меня научил детский дом и предыдущая семья, когда всю эту красоту нужно будет расплести и промыть от фиксирующей пенки.