Оперуполномоченный, чьего имени я не запомнила, согнулся около тумбы, стоящей за единственным освещённым столом, и жёлтый свет оттуда подсказал мне, что внутри прячутся не тяжёлые кипы документов, а дешёвый китайский чайник и маленький холодильник буквально на две полочки безо всякой холодильной камеры. Мужчина жестом показал мне сдвинуть бумаги в сторону и выложил на освободившееся пространство ингредиенты для нехитрого перекуса: недорогая колбаса, сыр, над которым ни у кого не дрогнет рука повесить табличку "без заменителей молочного жира", серый хлеб и маленькая пачка дешёвого майонеза. О взяточничестве здесь если и знали, то только понаслышке, да обхохатываясь над синими информационными щитами с формулировкой "противоборство коррупции".
Несмотря на то, что еда была самой простой, я всё равно шумно сглотнула голодную слюну, на что оперуполномоченный только усмехнулся себе под нос, но комментировать не стал. Такая работа, как у него, вообще отучает много говорить не по делу, а может он сам по себе просто человек немногословный и работа просто усугубила ситуацию. Неважно. Скорее всего, сегодня я вижу его в первый и последний раз, что толку размышлять над сутью личности этого мужчины?
- Бутербродов порежь, - передо мной ложится нож, каким обычно режут масло - с зазубренным, а не заточенным режущим краем. Я тоже усмехнулась себе под нос: уверена, нормальные ножи в выдвижном ящике тоже есть, но он явно был из тех людей, кто лучше сразу предотвратит проблему, чем понадеется на авось. - Чай или кофе?
- Кофе, - без раздумий определилась я, не отвлекаясь от нарезания хлеба на том же самом пакете, из которого я этот хлеб и достала. - Покрепче.
- Сахар надо?
- Нет.
Мужчина только угукнул в ответ, но я в развёрнутом ответе и не нуждалась - методично нарезала колбасу и сыр на плоские кусочки, на которых оставались тонкие рельефные полоски от ножа, а после смазывала неодинаковые и откровенно кривоватые кусочки хлеба тонким слоем майонеза и выкладывала скромную начинку. Всего вышло семь бутербродов, но их нечётность я осознала, только когда выложила на расстеленную белую бумажку формата А4, с обратной стороны которой был отпечатан чей-то фоторобот. Две дымящиеся кружки разного объёма дополнили наш поздний ужин, и я даже очень старалась жевать, прежде чем глотать и запивать очередной бутерброд горячим крепким кофе, тщетно пытаясь не слишком громко хлюпать растворимым напитком.
- Тебя вообще не кормят? - прокомментировал опер, когда я потянулась за пятым по счёту бутерброду. Я смутилась и одёрнула руку, но он только тяжело вздохнул и кивнул на последний бутерброд. - Ешь. Я не к тому сказал.
- Извините, - всё же буркнула я. Чёрт, до чего же стыдно. Умом понимаю, что стыдиться мне нечего и тот факт, что дома у меня нет практически никакой еды - абсолютно не моя вина, но всё равно было неловко.
- "Задержана при попытке кражи из продуктового магазина, нанесла телесные повреждения предположительно средней тяжести охраннику при попытке побега, по приезду сотрудников патрульно-постовой службы сопротивления не оказывала, доставлена в отдел..." - зачитал мне вслух протокол опер, пока я взглядом уткнулась в остатки своего кофе, что болтались на дне белой эмалированной чашки. Интересно, почему производители так любят делать внутрянку чашек белой? Это же совершенно непрактично - после десяти минут нахождения напитка в состоянии покоя кружка обзаводится коричневым обручем, который ничем, кроме как губкой с моющим средством, не отодрать. - Что украсть пыталась?
- Хлеб и паштет, - крепко сжала зубы и ответила практически без ненужных эмоций. - Я не себе.
- Кому? - в его голосе, казалось, я услышала неподдельное любопытство.
- Алёнке, - я впилась кончиками пальцев между костяшек другой руки, сжимая до боли, чтобы не разреветься от жалости к самой себе. Всё равно от неё, жалости этой, толку никакого нет - рано или поздно придётся утереть слёзы и идти что-то делать, чтобы хоть попытаться изменить ситуацию. Меня уже почти даже не тянет себя жалеть, но иногда всё же прошибает. Надеюсь, скоро эти порывы совсем уйдут в прошлое. - Это дочь их. Плачет, когда голодная, а они её бьют. Жалко.
- Тебе шестнадцать. Чего не работаешь? - продолжился допрос. Иллюзий я не питала и бутерброды меня не расслабляли - я прекрасно понимала, что это именно допрос, просто в условиях сильно смягчённых за счёт скидки на возраст.