- Столько лет меня знаешь и ещё не поняла, что принимать за меня решения - хреновая мысль? - терпеть не могу, когда он так скалит на меня зубы.
- Ты можешь злиться на меня, психовать и орать сколько тебе угодно, - ещё тише ответила я, силясь взять себя в руки. Мне никогда не хватало характера спорить с ним, когда он в таком настроении, но в его мир я вернулась уже совсем не той, что уходила. Хотела я того или нет, но пришлось залить себе в хребет расплавленную сталь, потому что без стержня там, где меня носило, было не выжить. - Но ты меня не переубедишь. Я была там. Я знаю, от чего именно я хотела вас уберечь, и у меня это получилось.
- Хорошо придумала, - зло процедил парень и обернулся на меня. - Я правильно тебя понял? Я для тебя - близкий человек, которого ты готова защищать любой ценой, а ты сама для меня - левая девка, на которую мне побоку?
- Я не хотела видеть, как это постепенно станет правдой, - сглотнув комок в глотке, ответила я. - Саш, мне там в первую неделю руку в трёх местах сломали, я играть больше не могу. Один раз толпой отпинали, я до сих пор на холодном сидеть боюсь - почки болят. Потом "в семью", - я обозначила кавычки в воздухе, - забрали. Там жрать было нечего, приходилось листовки в минус двадцать раздавать и полы в библиотеке мыть, чтобы хоть хлеба кусок купить. И параллельно от двух бухих тварей отбиваться, пытаться хоть как-то учиться и за их ребёнком следить. Скажи мне, Саш, среди чего из этого ты хотел бы оказаться?
- Ты меня пугать взялась? - он удивлённо вскинул брови, так, словно мой рассказ его совершенно не впечатлил, а после подошёл ко мне так близко, что я накрашенными ресницами чувствовала его дыхание. - Что я щас напротив тебя стою щенок щенком, жизни не нюхал, да? А ты вся из себя круче варёного яйца, всё в одну калитку вывезла, хотя тебя об этом никто не просил?
Слишком много о себе думаю, я всё ещё не могу кусаться с ним на равных. Я не знаю, что происходило в его жизни в эти годы, но его они тоже закалили, и если мой хребет был из стали, то его - из титана. Он мог спокойно смотреть мне в лицо и дожидаться ответной реплики, тогда как меня начало ощутимо потряхивать и впервые за эти несколько лет по щекам побежали слёзы. Я не позволяла себя жалеть, никому не позволяла, даже самой себе, мне была не по карману эта жалость, потому что она влечёт за собой слабость, а слабой быть мне никак нельзя. Слёзы равно слабость, я заучила это уравнение одним из первых, но здесь, в глухом лесу, наедине с этим человеком, меня всё же пробило.
- Я хотела как лучше, - пробормотала я, кусая губы и низко опустив голову, чтобы мои слёзы, моя слабость, не были столь очевидны.
- А я хотел быть с тобой, - спокойно утвердил парень. - У обоих получилось хреново, - мне оставалось только угукнуть в ответ. - Иди сюда, графиня. Пожалею.
Казалось, я не слышала это детское прозвище не три года, а пару сотен лет к ряду. Он легко потянул меня за талию к себе, а я пропустила руки под его руками, вцепилась в его плечи пальцами и разрыдалась так, что впору было заподозрить клиническую истерику. Я не плакала, когда в наш дом пришли люди в форме, не плакала, когда выносили приговор, когда видела, как у моей мамы стремительно съезжает крыша и как её под руки практически выносят санитары, когда меня доставили в приёмник сразу из скорой, даже не позволив собрать с собой вещи, и даже после драк не плакала, даже от голода и отчаяния. Никогда.
Только здесь, только сейчас, когда я в руках единственного в этом мире человека, в котором могу быть уверена, что он за мою слабость меня не осудит. Он не утешает меня, не призывает успокоиться, он отпускает меня только один раз чтобы расстегнуть собственную куртку и набросить мне её на плечи, оставаясь в одной только чёрной водолазке, ну, просто потому что здесь чертовски холодно, если честно. Это был типичный сценарий любой нашей перебранки: мы могли скандалить и доказывать свою правоту хоть пять часов подряд, но стоило мне дать слабину и перестать стоять на своём, и он тут же сбавлял обороты.
Оба будучи, фактически, единственными детьми в своих семьях, мы выросли страшными эгоистами и решения даже за обоих принимали единолично, и только постфактум смутно догадывались, что, наверное, надо было обсудить со вторым, и только после этого включались размышления о том, что почувствовал второй. Я знала это, знала также безусловно, как дважды два четыре - в моей голове прямо сейчас были понимание и сожаление о том, как больно ему сделала я, а он прямо сейчас размышлял, через что же пришлось пройти мне.