Я замолчала, высвободила свои руки, чтобы сделать пару глотков чая, потом колупнула ложкой свой кусок торта, но меня откровенно мутило от того, что я собиралась рассказать дальше, и я боялась скрашивать эту тошноту сахаром из боязни блевануть. Наверное, из всех моих воспоминаний, это можно было назвать самым страшным. Спасибо Свете и Григорию, они меня не подгоняли и давали собраться с мыслями, чтобы подобрать формулировки.
- К сожалению, когда мать этого семейства пошла к этой, - я обезличено кивнула, но меня поняли, - никто из соседей ей не встретился. Устроила разборку, принялась учить жизни, мол, ты мать, а у тебя ребёнок по соседям ходит, побирается, - вот именно в такие моменты я жалею, что не курю, потому что сейчас именно закурить хотелось так, как больше не хотелось совершенно ничего. - Меня закрыли в ванной, а... - я невольно сглотнула и снова поджала губы, а после невольно сорвалась на шёпот: - Господи, она так кричала. Я бы всё в этой жизни отдала, если бы это было гарантией, что я больше никогда не услышу таких криков, - я снова опустила глаза в столешницу, но совершенно её не видела, я была там, той четырнадцатилетней Милой, что до крови сшибала кулаки о дверь и сама орала как потерпевшая, наверное, только лишь бы не слышать Алёнкиных криков. - Мама, мамочка... Пожалуйста, я больше не буду, прости меня, мамулечка.
Первым не выдержал Григорий. Мужчина поднялся на ноги, его слегка потряхивало, он широкими шагами пересёк кухню, плотно закрыл дверь, включил вытяжку и открыл пластиковое окно на проветривание, и только после этого пошарил где-то за микроволновкой, отыскивая там пыльную початую пачку дорогих сигарет. После взял картонный стакан для кофе, в каких они со Светой брали с собой кофе, налил туда немного воды, зажёг газовую плиту со встроенным электроподжигом и прикурил прямо от конфорки. Света же просто тихонько расплакалась, закрыв лицо руками. Вот примерно поэтому я не хочу рассказывать о своём прошлом - для нормальных людей оно чересчур.
- Там была такая старая советская дверь из массива дерева, покрытая лаковой краской, - отстранённо описала я, сцепив пальцы в замок. - Наверное, человеческий организм в моменты адского стресса и впрямь способен на невероятное. Иначе говоря, я не знаю, каким образом мне удалось её выломать без подручных средств, - Григорий предложил жене начатую сигарету, но та только отрицательно помотала головой. Видимо, эта пилюля была достаточно горькой и без табачной горечи. - Вот тогда я поняла, почему то, что мой отец сидит - это правильно. Эта пьяная туша даже не заметила, что всем весом стоит на Алёнкиной ноге, пока пряжкой армейского ремня лупила её везде, где дотягивалась, - мои руки уже отчётливо дрожали, и я спрятала их под стол. Нет во мне сил контролировать и руки, и голос. - Я шесть кварталов бежала до травмы бегом, и боялась, что Алёнка умрёт у меня руках. Она уже не кричала, только еле-еле хрипела, а на губах у неё была кровь, и я знала, что это внутреннее кровотечение. Мне тогда казалось, что если я её не донесу, если она умрёт, то пусть меня посадят за её убийство - так будет справедливо.
Наверное, именно тогда в моих волосах пробилась седина - в мои четырнадцать, когда я несла в своих руках маленькую жизнь и была уверена, что не донесу. В тот момент, когда доктор принялся осматривать ещё дышащее детское тельце, я поверила в Бога.
- У неё было сильное сотрясение, переломы рёбер, трещина в руке и открытый перелом ноги, - я несколькими глотками допила чай, хотя в этот момент хотелось, чтобы он превратился в водку. - Пока бежала, приходилось держать её одной рукой, а второй придерживать болтающуюся ножку, мне казалось, что она непременно отвалится, если...
- Хватит, - пискнула Света и разрыдалась в голос.
Я послушно заткнулась. Наверное, у них была хорошая фантазия, или я рассказывала слишком уж подробно, но их обоих потряхивало, впрочем, как и меня саму. Я никогда и никому об этом не рассказывала, даже сама старалась лишний раз не вспоминать, но именно тогда для меня закончилось детство. К утру практически выползая из больницы, сильно хромая на правую ногу из-за боли в колене, я не смогла пройти мимо церкви. Мне плевать, чему учат на уроках биологии меня и чему учили моих родителей, в тот момент, когда пожилая бабушка в церковной лавке из жалости подарила заплаканной мне самую дешёвую свечку, и я неумело молилась у какой-то иконы, вглядываясь в лики и образа, мне становилось легче.