"Господи" - мысленно шептала я, запрокинув голову к святым. - "Я не знаю, за что или ради чего ты мне это послал, Господи. Но если, вдруг, ты ещё не проклял нас за наши грехи, Господи, пожалуйста, пошли мне чуть-чуть сил и здоровья, если не жалко. Я всё преодолею, Господи, мне бы только совсем чуть-чуть помочь."
И мне стало легче. Правда, стало. Учёные говорят, что религия в некотором смысле заменяла людям психотерапию, но даже будучи ребёнком двадцать первого века до мозга костей, именно тогда я поняла, что именно значит вера. Мне было наплевать на нелогичность канонов, бредовость сюжетов и жадность попов, перед иконами стояла девочка с болящим коленом и молитвой о чуде, и чудо случилось. Он меня услышал, и ребёнок, на которого врачи качали головами и мысленно вешали бирку на палец ноги, выжил и прекрасно себя чувствует, а девочка всё преодолела, как и обещала. Девочке казалось и кажется до сих пор, что он немножечко больше любит тех, кто выполняет данные в молитвах обещания. Наверное, девочка глупая.
- Я сказала врачам, что Алёнку сбила машина в глухом переулке и скрылась, - тихонько пророкотала я, зная, что меня за это осудят.
- Зачем? - не понял Григорий и отправил в стаканчик окурок, в котором уже начал тлеть фильтр, судя по вони жжёного пенопласта. - Вам было бы куда лучше в...
- Там, где мне в трёх местах сломали руку на прописке? - невесело продолжила за опекуна я. - Я в тюрьме не была, конечно, но принцип там примерно тот же. Больно и страшно. И далеко не факт, что нас бы заселили в один детский дом. В общем, - я прерывисто вздохнула, невольно обозначая, что и мне этот разговор даётся ни черта не просто, - врачи мне не поверили, но записали с моих слов. А дальше операции, капельницы, перевязки... - я не сдержала кривой усмешки. - Эта тварь даже не легла с дочкой в больницу. С-сука, полцарства за бутыль водки, - покачала головой. - И тут мне лечащий врач говорит, мол, нужна ещё операция. Так-то, говорит, мы всё поправили, в целом, даже обойдёмся без осложнений, но вот нога... Они и так её собирали практически по осколкам, собрали, конечно, как смогли, но смогли не так чтобы очень.
Я поморщилась, мне не хотелось продолжать, казалось, меня сейчас непременно возьмут за жабры и обвинят в бахвальстве. Меня с детства учили, что, если сделал хорошее дело - завали жевало, кому надо, тот сам узнает, а прочим и вовсе знать ни к чему. Кичиться своим поступком я не собиралась, в конце концов, не для этого всё задумывалось, но я была уверена, что стоит мне об этом рассказать, и кто-нибудь непременно ткнёт меня в это носом, мол, нечего тут из себя меценатшу строить.
- Двести тысяч, в общем, - всё же выдохнула я.
- Рублей? - переспросила Света.
Нет, албанских киндарок. Сука, хочу быть человеком, который в ответ на такие суммы только переспрашивает валюту. Так и напишу в сочинении "кем я хочу быть, когда вырасту".
- Да, - кивнула я. - А одной моей знакомой бабуля оставила в наследство несколько сотен тысяч наличными на образование, - я вздохнула. - Я объяснила ситуацию, что сестрёнка иначе на всю жизнь хромой останется, и что у меня есть некоторые украшения, которые, если что, я смогу продать и быстро с ней рассчитаться, и она не отказала. Ну а теперь, вот, - я развела руками, - выбора не осталось. Я выплатила ей почти половину, старалась как могла, но этого, судя по всему было недостаточно. Может, вы сможете мне помочь, подскажете, где можно продать...
- Мил, - перебила меня Света. - Солнышко, можно тебя обнять?
Чувствуя себя неловко, я кивнула и поднялась из-за стола, а женщина обняла меня и тихонечко плакала мне в плечо, и мне казалось, что эти слёзы - мои, те, которым я не позволяю пролиться на моём лице. Она не жалела меня, но сочувствовала, здесь была большая разница, она невольно сравнивала меня и себя саму в этом возрасте, пыталась примерить эту ситуацию и на самом деле проживала мою боль. Я не хотела этого, я не считала, что кто-то из живых по-настоящему заслуживал знать такую правду о беспредельной и бессмысленной жестокости разумных того же вида, которой не было совершенно никаких оправданий.
Когда на мои плечи легли мужские руки, я не удивилась - видела же, что Григория тоже прошибло. Он обнял нас обеих и щекой прижался к затылку своей супруги, а я затихла вовсе, боясь пошевелиться в этом тепле, изо всех сил пытаясь разрешить себе расслабиться. Когда меня обняли со спины, я поняла, что на самом деле попала в семью, в которую меня приняли. Только попыталась поинтересоваться об Алёнке, но Стас заверил меня, что она уснула, видимо, перенервничала, а он сам, походу, подслушивал, но я не хотела его за это осуждать. Отчасти, наверное, даже рада, что он это услышал, и, может быть, даже лишний раз убедился, как же сильно ему повезло с родителями.