Прошмыгнув сквозь коридор мимо кухни с ребёнком на руках, я закрываюсь изнутри, пододвигаю хлипкий стульчик, на котором, я убеждена, умывалась ещё сама Антонина, причём, в эту же самую раковину, даже не мечтающую об эмали, ставлю девочку, и сама усаживаюсь на унитаз рядом с перекисью в руках. Пока через шипение из-за саднящих ладошек Алёнка умывает покрасневшее личико, я протираю влажным кусочком ваты ей коленки, так, на всякий случай, и делаю вид, что совсем-совсем не вздрагиваю, когда ещё более хлипкая, чем входная, дверь дрожит от мощных ударов по ней.
- Вылезайте! - гаркнула Антонина, а Алёнка замерла, уподобившись суслику. Тяжело вздохнув, я нащупала в кармане на колене перцовый баллончик, об эффективности которого ни у кого не было никаких иллюзий, потому что пару раз я уже заливала ей им глаза, и открыла дверь. - Явилась!
- Отвали, - отмахнулась я и протянула Алёнке руку. До разжиженного алкоголем мозга мои слова дошли не сразу, поэтому разъярённый рёв раздался нам уже в спины, и я едва успела закрыть за Алёнкой дверь, чтобы дитё не попало под раздачу. Она и без меня прекрасно знает, что надо покопаться в моём рюкзаке - я без еды не возвращаюсь, знаю, что эти гоблины ребёнку даже снега зимой не дадут. - Чё?
- Ты как с матерью разговариваешь, дрянь?! - проорала мне в лицо женщина, а я, не скрываясь, скривилась от запаха перегара и табака, смешавшихся в блевотный коктейль, и посмотрела на неё как на законченную идиотку.
- Ты мне не мать, чучело, - убийственно-спокойно ответила я. - Ещё шаг ко мне сделаешь, я тебя опять перцем залью, поняла?
- Только попробуй, - прошипела она, наверняка желая, чтобы меня пробрало от её злости, но мне было только смешно - она покачивалась от количества выпитого и была похожа на медведя-шатуна очень жалкой конституции. - Шаболда неблагодарная.
- Именно так, - покивала я. - Ты сдохнешь от своей синьки - я на твоей могиле станцую.
Я оставила женщину задыхаться от возмущения моим непозволительным поведением, и зашла к Алёнке в комнату, не забывая защёлкнуть за собой щеколду. Хлипкая, конечно, защита, поэтому я ещё десяток секунд прислушиваюсь, не собирается ли эта туша вломиться в нашу комнату, но воспоминания о последнем разе, когда я распылила перцовый баллон, видимо, были ещё свежими, и она решила со мной не связываться. Вот и славно.
Потрепав жующую малую по макушке, выхожу на балкон, шумно втягиваю холодной воздух через нос, выдыхаю объёмные облачка пара через рот и не разрешаю себе плакать. Толку от слёз не будет, легче жить не станет, а утро испортят больная голова и опухшие глаза. Ни к чему это.
- Это был первый из рассказов про Маугли, - подвела итог сказки я. - Всё, спать.
- А где были родители Маугли? - сонно спрашивает Алёнка. - Он тоже им был не нужен?
Тоже. Есть взрослые люди, которые просто не понимают, что кто-то может в них не нуждаться, а в моих руках лежало шестилетнее солнышко, которое уже прекрасно знало, что такое быть не нужным. Если дети - цветы жизни, то мы с ней - сорняки на давно заброшенном огороде родительской любви. Я сглатываю комок в горле, глажу свой самый прекрасный сорняк по голове и обещаю:
- У него просто не было такой старшей сестры, как у тебя, - утешаю я. - В каких бы джунглях ты ни потерялась, я обязательно тебя найду. Веришь?
- Верю, - шёпотом отвечает мне Алёна и засыпает, судя по сопению. Я тоже стараюсь уснуть и у меня это даже получается, видимо, слишком много впечатлений за день. Сладких снов, Милана. Не переставай верить, что самое тёмное время суток - перед рассветом.
Снова здесь
И вот, я снова здесь. Ну, вернее, это совсем другой детский дом, и, если честно, даже не такой отвратный, каким был предыдущий: здесь был даже куда более приятный контингент, да и хотя бы сделан ремонт - на башку не сыплются куски штукатурки, а во дворе можно гулять, не опасаясь найти стопой ржавый гвоздь, но факт остаётся фактом. В нашей группе к компашке старших я особо ни к кому не лезла, знала, что первое время они будут ко мне присматриваться и на контакт тоже будут выходить сами, ну просто потому что здесь заведено, что приставал никто не любит, а Алёнка, - с которой нас к моей большой удаче поселили в один детский дом, - уже вполне обосновалась в негласной подгруппе младших и даже почти обзавелась подружками.
Хотя, лукавлю. Никакой удачей здесь и не пахло, просто мой аленький цветочек закатил в приёмнике такую грандиозную истерику, мол, без Милы никуда не поеду, что местным распорядителям бала ничего не оставалось, только переоформить нам документы в одно заведение, благо, места были. Да и то, меня взяли только на условии, что ныть и жаловаться я не буду, потому что особенно лишних денег у маленького детского дома нет, и клянчить здесь что-то - только действовать взрослым на нервы. Ныть и клянчить я так и так привычки не имела, а теперь ещё и карман грела пенсия по потере кормильца, благо, что статья моего отца предполагала лишение родительских прав, а мама признана недееспособной, и теперь деньги приходили на мою собственную карту, а не отправлялись на счёт этих гоблинов.