- Мы вот такие, - негромко объяснила я, опустив глаза в столешницу и сжав Сашину руку для смелости. - Эгоистичные, скрытные, колючие и язвительные. Но мы же никого ни за что не виним, ведь так? - я вздохнула, подбирая слова. - Папа иногда слишком вспыльчив и ранит словом, мама любит накрутить себе лишнего и вынуждать оправдываться, шутки Стаса бывает переходят грани дозволенного, а шовинистические замашки крёстного действительно могут обидеть порой. Разве семья - это не про то, что принимать друг друга любыми? Или кто-то здесь правда думает, что если бы мы считали это мероприятие хоть сколько-нибудь важным, тоже бы промолчали? Мы без условий и требований принимаем вас такими, какие вы есть, но не знаем, как заслужить, чтобы к нам относились также.
В этом дело. Обижаясь на то, что мы что-то не сказали, все присутствующие исходили ровно из того же самого эгоизма, в каком безо всяких нравственных терзаний мы с Сашей признались сами себе уже очень давно. Отказываясь понимать и принимать нашу картину мира, в которой заключение брака - это только две подписи на розовой бумажке со штампованными фио, они проявляли ровно тот же самый эгоизм, в котором заочно обвиняли нас.
- Лучше я бы не сказал, - усмехнулся Саша и откинулся на спинку своего стула.
- Изящно, - с ухмылкой оценил мои слова папа.
Бывший адвокат и действующий судья, он - как никто другой мастер слова, и точнее всех расшифровал мой посыл: мы сформировались как личности и уже бесполезно пытаться нас воспитывать, мы с Сашей - отдельные взрослые люди, чью тяжесть прошлого вы уже не исправите, вам остаётся только уважать её также, как уважительно вы отнеслись бы к тяжести прошлого любых других взрослых людей, мы уважаем вас и ваши личные границы, и хотим того же от вас. Мы вас любим и знаем, что вы нас любите, но вы по родительской привычке ещё пытаетесь вылепить из нас кого-то, кого любить будет ещё удобнее, а наша к вам любовь уже возведена в абсолют до принципа собачьей - я люблю тебя только за то, что ты есть.
- Мам, пап, - тихонько позвала я, совсем как Алёнка в первый раз. - Я люблю вас. Вы - самое лучшее, что случалось в моей жизни. Я безумно благодарна вам за всё, что вы для меня сделали, и я буду счастлива, когда мои дети назовут вас бабушкой и дедушкой. И, конечно, скажу, когда узнаю о беременности.
- Но..? - вскинула брови мама.
- Без "но", - пожала плечами я. - Я сказала всё, что я хотела сказать.
Мы сидели за круглым столом, и по левую руку от меня сидела женщина, которую я зову мамой или даже мамочкой, от неё - мужчина, которого я зову папой и который меня не хотел, но имел достаточно достоинства и для того, чтобы нести за меня ответственность даже с этим, и для того, чтобы всё сильнее признавать свою неправоту с каждой минутой каждого дня. Дальше Стас, смешливый балагур, он назвал меня сестрой спустя всего неделю жизни в этом доме, и по сей день совершенно ни о чём не жалел, только острил, что внезапно оказался братом сестры, которая встречается с его лучшим другом. Он был в восторге от маленькой Алёнки, для которой был на самом деле большим и сильным старшим братом, а ещё ему нравилась я, поддерживающая его шутки и не закладывающая его родителям ни в какой ситуации, он и впрямь упивался своей ролью старшего брата двух младших сестёр, и меня это даже умиляло.
Дальше - крёстный. Взрослый мужчина, у которого взрослый сын и молодая жена, и которому, по большому счёту, не до меня, но который сделал всё, чтобы я не осталась с голой задницей по истечении несовершеннолетнего возраста - сберёг мамину недвижимость и бизнес. Он не был обязан мне совершенно ничем, даже кровными узами, а после всего, что вытворил мой отец, имел даже право на откровенную неприязнь, но всё же рассудил иначе, и я была ему за это благодарна. Я до сих пор не знаю, как так получилось, что он сдружился с папой после суда над моим отцом, но мне и не особо интересно, если честно.
И, наконец, Саша. Мой мужчина, - после армии он сильно возмужал, - и мой супруг, сегодня утром он назвал меня своей женой, и я даже сама удивилась тому, как правильно это прозвучало. Мне скоро двадцать, ему двадцать два, но "мы" как условная единица существуем так долго, что нам уже практически не нужно разговаривать вслух, чтобы знать мнение второго. Мы уверены в себе и своём выборе, и даже если когда-то наскучим и опостылеем друг другу, то всё равно останемся безусловно близкими, настолько, как у большинства людей и не бывает вовсе.