Медведев был высок, очень силен. Он был красив: правильные, истинно русские черты лица с чуть выдающимися скулами, с румянцем, проступающим из-под чистой кожи; черные кудри, голубые глаза. Кажется, уж от девчат ему точно отбоя не должно быть, но они его не жаловали, как не жаловали и парни. Эти, правда, не всегда давали ему верную оценку; внешность Медведева, его сила и очевидная мужественность служили как бы форой. Но проходило немного времени, фора иссякала, и как-то само собой получалось, что он оказывался в положении подчиненном, зависимом, страдательном. Кстати, следует отметить, что сержанты сразу угадывали его слабину, не хуже девушек. Именно сержанты, а не какого-либо иного звания военный люд. Например, офицерам он всегда нравился, во всяком случае — поначалу. А сержанта ни статью, ни выправкой не проведешь. Он один раз пройдет перед строем — и точно покажет, какой солдат самый шустрый да моторный, а какой — рохля, курица мокрая, пусть даже на его груди лемеха ковать можно. Такой не обязательно бывает в каждом отделении, но уж во взводе точно сыщется, и сержант это знает, ему нельзя не знать, не угадать этого «типа» сразу: не дай бог оплошаешь и поручишь ему какое живое дело, — кому потом отбрехиваться да шишки считать?
А между тем объективно у Медведева не было оснований для такого поведения. Он не был болен, не имел тайных пороков, а тем более — каких-либо тяжких, по счастливому случаю оставшихся нераскрытыми проступков в прошлом. Но именно в прошлом произошли события, первые маленькие поражения, которые наложили печать на его характер, а значит и на всю последующую жизнь.
Вначале душу Медведева иссушила безотцовщина. Батю и трех дядьев порубали апрельской лунной ночью мальчишки-конармейцы. Санька родился уже после, на Троицу. Статью, всем видом своим пошел в отца, но характером — в ласковую, мягкую, как церковная свечка, мамашу.
Первые годы это было не приглядно. Тем более, что всегда он выделялся среди сверстников и ростом, и силой. Заводилой не был, зато в нем рано наметилась манера добродушного безразличия, которая зачастую присуща очень сильным от природы людям. У них, как у наследных лордов, сразу есть все или по крайней мере самое важное: им нечего добиваться. Но манера успела только наметиться. Мальчику было три-четыре года, когда выяснилось, что ему не с кого брать пример; ни во дворе, ни среди родни не оказалось даже какого самого плюгавого мужичонки: всех унесла Гражданская. А посторонние… что посторонние! — у них и до своей мелкоты руки не доходили, разве что с ремнем да лозиной. Саня и на эту плату был бы рад, только у него не спросили; мать так и не привела другого мужика в избу — на ее век перевелись мужики начисто. Вот и тулился Санька к матери, перенимая у нее и неуверенность, и податливость, и мягкость.
А еще через пару лет стал он понимать, что отец его был лютей собаки — матерый мироед, а последние годы — и вовсе душегуб: скольких Санькиных приятелей осиротил — считать страшно. Понятно, не вменяли это Саньке в вину, он-то чем виноват, невинная душа? — да уж больно внешность у него была знакомая: выкопанный батя. И как-то так получилось, что отцовы грехи он принял на свою душу, а как искупить — не знал. Груз был тяжел, явно не по силам, а главное — не по характеру. Другой на его месте, может, озлобился — и тем затвердел, окаменел, нашел бы в том силу и опору, и даже цель. А Санька напротив. Он готов был за всех все делать, любому уступить и услужить — только бы не поминали ему родителя. Получалось, конечно, наоборот. Но переломить он себя не мог. Да и не хотел. Он постепенно вживался в свою роль, и она уже казалась ему естественной и «не хуже, чем у людей».
Тем не менее он знал цену своей силе и держался соответственно. Сочетание получалось причудливое, а потому и не жизнеспособное. Первое же испытание должно было поставить мальчика перед выбором. Мальчик оплошал: он не смог подтвердить своей силы. Оказалось, что победы (и естественных попреков, связанных с нею) он боится больше, чем поражения. Конечно, он не представлял себе все это столь ясно, и первая осечка не обескуражила его, только удивила. Вторая неудача смутила. А третья посеяла зерно сомнения, которое попало на благодатную почву и ударилось в рост: ведь товарищи помнили о его неудачах не хуже, чем он сам. И стали им пренебрегать. А у него не нашлось душевных сил, чтобы вдруг стать против течения, и выстоять, и доказать свое.
Так и покатилось под уклон.
В колхоз Санькина мать вступила на первом же собрании. Нажитое мужем добро у нее столько раз трясли да половинили, что записалась она, почитай, с пустыми руками. Валялись в ее прохудившемся амбаре и плуги, и бороны, и даже косилка была, но все от времени да без хозяйского глаза имело такой вид, что проще новые завести, чем это наладить. А худобы — коровенки там или лошадки — не осталось совсем: уж года три, как в самой голытьбе числились.