Правда, одно исключение все же случилось. На второй день (немцы появились накануне) после полудня небольшой грузовичок, груженный шанцевым инструментом, свернул к реке. Там желтел измолотой в пыль глиной съезд через кювет и накатанная еще в мирное время колея, отчетливо видная среди чахлой травы. Большому грузовику через кювет дороги не было, наверняка бы застрял, а этот грузовичок был вроде нашей полуторки, да и груз плевый. Ему что? — аккуратно съехал, чуть газанул, выбираясь из кювета — и в дамках.
Немцев было двое. Они не спешили. Поплескались в речке, потом вытащили из кабины сиденье, разложили на нем снедь, поставили бутылку, — в общем, душевно провели время. Потом как были, в одних трусах, надумались подняться к доту.
Младший сержант велел наглухо закрыть амбразуру, задраить вход и спрятать перископ.
Немцы прежде всего направились к входу.
Вход был в приямке, дверь — дюймовой стали; даже если бы в приямок угодила небольшая бомба, она бы не сорвала эту дверь; о гранатах и говорить не приходится: пустое дело. Немцы потоптались возле двери, потолкались в нее плечами. С обеих сторон приямка, в бутовом камне, были смотровые щели, пригодные и для стрельбы. Щели были врезаны в металлический каркас, скреплявший бутовый камень; об их маскировке тоже позаботились; если не знаешь об их существовании — ни за что не догадаешься, что тебя рассматривают. О чем толковали немцы? К сожалению, из троих пограничников только Медведев закончил среднюю школу и смог бы изъясниться на примитивном немецком, но понять разговорный язык…
Выбравшись из приямка, немцы направились к амбразуре, потом — очевидно — взобрались на купол. Скорее всего так. Их больше не видели и не слышали. Когда младший сержант решился наконец выглянуть из приямка, грузовичка уже и след простыл.
Вечером младший сержант сказал: «Надо что-то делать. Сколько еще дней мы должны вот так сидеть и ждать? В этом нет смысла. А вот если напомнить командованию о нашем доте, сюда пришлют полноценный гарнизон. Представляете? — когда наши перейдут в контрнаступление — в тылу у немцев вдруг окажется перерезанной эта жила…»
Он сказал, что вернется через четыре-пять дней. Забрал последнюю буханку хлеба («у вас столько гречки, ячки и пшена, что на полгода хватит»), шесть банок тушенки (сначала взял восемь, но прикинул вес вещмешка — и две банки положил на место), одеяло, две ручные гранаты, несколько запасных обойм. Сказал напоследок: «действуйте по обстановке», — и исчез.
Понимай как хочешь.
Даже если про четыре-пять дней младший сержант сказал почти искренне (допустим, у него есть совесть, и, чтобы она не вякала, не грызла душу, он ей — именно ей — своей душе — кинул этот кусок: вернусь обязательно), то ведь двое оставшихся в доте солдатиков не идиоты, считать так-сяк умеют, сколько километров человек может пройти за день по бездорожью (мало того — по горам, да еще и обходя вражеские посты) — представляют. А до райцентра — напомним — больше сотни километров, и там ли наши — большой вопрос…
Саня не хотел думать о человеке плохо. Может — и в самом деле возвратится. Я бы точно вернулся, думал Саня, а чем он хуже меня? Младший сержант был не хуже и не лучше — он был другой. И ценности у него были другие. Другой размер. Судить о другом по себе — что может быть глупее? Саня это знал, но, поймав себя на этом, не стал исправляться. Бог с ним. Не судите — да не судимы будете. Человек поступит — как ему подскажет совесть. Или отсутствие совести. Посоветовавшись с умом. Посчитав «за» и «против». Кстати, — подумал Саня, — если нет совести, а ситуация острая, то на что человек опирается, принимая решение — «куда нам плыть»?..
Был бы рядом отец Варфоломей — он бы объяснил. Ответил бы сразу. У него всегда готов ответ на любой вопрос. Или не готов? — впервые подумал Саня. Отца Варфоломея он воспринимал таким огромным… голову задерешь — шапка упадет. И вот впервые Саня о нем подумал, что его ответы не были заготовлены заранее. Хотя впечатление было именно такое. Словно он впрок обо всем подумал, как фармацевт, который заранее готовит наиболее востребуемые лекарства, а когда их спрашивают — просто протягивает руку и достает нужный пузырек с полки.
Итак, формулируем вопрос: если человек умный (а отец Варфоломей очень умный — мы только что об этом говорили, и для Сани это с детства было аксиомой) — он все время думает о чем-то (и складывает ответы на полочки)? — или задумывается только тогда, когда жизнь его к этому принуждает?