Но конечно же, самым приятным, самой большой неожиданностью для Сани была свобода. До этого о свободе он никогда не думал. Ни этого понятия, ни самого этого слова никогда не было в его лексиконе. И вдруг свобода обрушилась на него — царский подарок.
Как известно, сколько людей — столько и представлений о свободе. И столько же способов ее употребить. Очевидно — она везде. Саня ее узнал с помощью самого доступного инструмента: еды.
Дома о еде говорили мало. Можно сказать — это был вопрос технический. Доставалась еда тяжело. Даже когда мать стала ударницей, передовой ткачихой (однажды о ней заметку опубликовала ведомственная многотиражка: крупный портрет красивой, доброй женщины, на минуту распрямившейся, скажем, от корыта со стиркой; заметка называлась «Полотно до Москвы», и было в не ровно 42 строки), — даже тогда они жили впроголодь. Но не жаловались: так жили все вокруг. Но если бы Саню спросили: а поел ли он хоть раз до тяжести в животе, от пуза? — он такого не смог бы припомнить. Да и не было смысла припоминать.
В армии кормили получше, но ненамного; очевидно, такой задачи — накормить солдатиков досыта — не было. Возможно, дело было и в старшине (известно, что старшинами становятся люди только особого склада), но это уже не проверишь.
И вот Саня остался один.
Еще раз повторим точное народное определение: хозяин-барин.
Когда хохол перешел вброд речку и скрылся в кустах на противоположном, обрывистом берегу, нужно было чем-то заняться.
Саня сел в кресло наводчика — и несколько минут наблюдал за немцами на шоссе. Потом оглядел в перископ окрестности. Потом заметил, что хочет есть. Не так, чтобы очень (согласно распорядку дня, листок с которым в рамочке и под стеклом висел на железобетонной стене каземата, до времени приема пищи оставалось около полутора часов), но захотелось. В другое время Саня тут же об этом позабыл бы, теперь же — какие чудеса творит с нами свобода! — он вдруг подумал: а почему б и нет?..
Первая мысль была, как и положено, компромиссная: что-нибудь кину в пасть, чтобы не думать о еде… Именно так: что-нибудь. Первый шаг к свободе. Свободная небрежность свободного человека.
Он еще не осознавал своего нового положения, но действовал уже как свободный человек.
Саня спустился в подземный этаж дота.
На «буржуйке», изготовленной еще строителями из железной бочки, стояла массивная чугунная сковорода. Не мытая. Вопиющее нарушение внутреннего распорядка. Вряд ли хохол не мыл ее специально… а может — и специально, чтобы показать, что он думает о Сане, и что ему на все наплевать, и что Красная Армия для него уже в прошлом.
Ладно. Этот тип не стоит того, чтобы о нем думать, тем более — реагировать сердцем. Бог ему судья.
Готовить не хотелось, даже на скорую руку. Один вид немытой сковороды отбивал такое желание. А что, если поесть немного тушенки? — подумал Саня. С сухарем. Всего несколько ложек (Саня знал, сколько ему положено)…
Тушенку просто так — ни с чем, саму по себе — Саня еще никогда не ел. До армии он вообще ее не пробовал, а в армии она была приправой — не для сытости, а для вкуса — к макаронам, картошке, сечке и пшену. И вот это случилось.
Сейчас уже трудно сказать, о чем он думал, отламывая ложкой и сдвигая в сторону застывший кусок топленого сала. Только не подумайте, что этим салом он собирался пренебречь! Для Сани оно было самоценно. Просто для первого ощущения он хотел попробовать несколько волокон говяжьего мяса, чтобы этот вкус был первозданным, — ведь чистого вкуса этих волокон он никогда не знал.
(Если вас интересует только действие — следующие два абзаца читать не обязательно. Они для тех, кто читает не глазами, а всем своим существом. Кто сопереживает…)
Желание добраться именно до мяса было не осознанным действием, — его продиктовало чувство. Сане представилась возможность — и он захотел испытать новый для него вкус. Ведь наслаждение никогда не бывает сюрпризом; мы всегда знаем, что именно оно — наслаждение — нам предстоит. Но многие совершают ошибку: воображают, каково оно будет. Сформированное представление все портит (ну — не все, но понижает уровень наслаждения до банального удовольствия; мысль — всегда суррогат, не плохо бы нам вовремя вспоминать об этом).