Выходит — механизированная дивизия…
Их — тысячи. Стать против них (да что там «стать» — высунуться!) — самоубийство. Ведь у них — сотни орудийных стволов. Достаточно одному снаряду влепить точно в амбразуру (а снарядов обрушится — одновременно! — немыслимое количество; как не попасть? — попадут) — и все… И все! Удержаться против такой силищи немыслимо. Конечно — я могу приказать… я старший по званию, формальное право у меня есть… Но это будет приказ идти на смерть. Такого права мне никто не давал… Вот если б я был один — тогда другое дело. Тогда б я ни секунды не колебался. Пока бы меня не убили, я бы успел раскурочить три, пять, десяток танков, это не мудрено, они вон как идут, почти в притык; я бы раздолбал их — и всех, кто в них; я бы стрелял из всего, что может стрелять, что есть у меня под рукой; я бы стрелял и стрелял — и поквитался бы за своих раздавленных гусеницами ребят, за все бы поквитался! — я бился бы до последней секунды, и умер бы — если бы Бог дал мне возможность это осознать — с облегченной, а может быть и утешенной душой…
Но я не один…
Тимофей прикрыл глаза. Напряжение было так велико, что даже усилия не потребовалось, чтобы отключиться, — на несколько мгновений исчезли и мысли, и чувства. Исчезло самосознание. Тимофея не стало, а затем — так же вдруг — он опять материализовался, но уже какой-то другой. Он словно сменил кожу. А может быть и тело. Хотя нет, тело осталось прежним, об этом напомнила рана в груди; Тимофей о ней успел забыть (верный признак, что дело идет на поправку) — и она тут же ревниво напомнила о себе. Значит — сменилась кожа. Можно сказать и так: погасла рефлексия (это для тебя, мой просвещенный читатель; Тимофей этого понятия никогда не узнает). Рефлексия — та же паутина, которая облепляет нас, когда мы слабы. И если в это время требуется принять решение, то думаешь уже не о деле, которое следует исполнить (как говорил в трамвае один мужик: дело не в воспитании — просто нет свободных мест; так и тут: дело не в характере — просто нет сил этот характер проявить), а лишь о паутине, о том, как от нее избавиться.
Итак — липкая паутина исчезла. И все стало просто. Отчего вдруг так занесло: «обрекаю на смерть»? Ведь можно откусить кусок — даже очень большой кусок — лишь бы не подавиться — откусить и слинять. Пока немцы доберутся сюда, мы через запасной выход в каптерке уберемся далеко…
Тимофей повернулся к ребятам. Теперь он мог смотреть им в глаза. Сфокусировался на Ромке.
— Ну?..
Ромка улыбнулся.
— Я считаю, Тима… я считаю, что мы должны им сейчас ох как врезать!
Уже легче.
— Залогин?
— Жаль… Мы здесь могли отлично передохнуть… А так чего же… В самом деле — почему б и не сжечь пару жестянок?
— Чапа?
— А шо Чапа? Я как усе…
Тимофей взглянул на Медведева. Тот кивнул. Ах! — что бы ни отдал сейчас Саня за возможность воскликнуть (уж сколько раз в своих воображаемых новеллах он произносил эту фразу!): — Господа! мы имеем честь атаковать вас!.. Но вот случай представился — и нельзя. Не поймут. В казарме его бы точно не поняли. Некому. Из сослуживцев никто не читал «Трех мушкетеров», да и не только их: в казарме Саня ни разу никого не видал с книжкой. Впрочем: а что он сам прочитал — кроме газет и уставов — за последний год?..
Но лишить себя такого удовольствия он не мог. Ведь еще когда придется — не в мечтах, а наяву, по делу — произнести эту фразу. И он едва слышно, одними губами, все же прошептал: «Господа, мы имеем честь атаковать вас!»
— Ты что-то сказал?
— Все в порядке, товарищ командир, — опять улыбнулся Медведев. — Я сказал: «наконец-то».
Тимофей понял, что это неправда, но ответ его устроил. Парень непрост, но даст бог — будет время — разберусь. Спросил:
— Кто знает наводку?
— Да что тут знать, Тима? — опередил всех Страшных. — Ты погляди, как все здесь просто: хоть через ствол наводи! Могу показать.
— Не возникай. Твои знания мне известны. — Тимофей отодвинул его в сторону. — Так что — нет умельцев?
— Дайте я спробую, товарыш командыр, — преодолевая неуверенность сказал Чапа. Тимофей эту неуверенность уловил, но он знал, что Чапа не из тех, кто полагается на авось. — Так шо був у мэнэ приятель…
— Много слов. Садись в кресло. — Тимофей оглядел остальных. — Страшных — замковой и заряжающий. Залогин — снарядный. Тебе, Медведев, выпало катиться вниз и подавать бронебойные. Пока не получишь другого приказа — одни бронебойные. Разберешься?