— Так я же ничего не увижу!
— Ты что — в кино пришел? Выполняй приказ!
Мотопехота и артиллерия уже были на этом берегу, и теперь на мост выползали танки второго танкового полка…
А передовой дозор был уже здесь, уже поравнялся с остовом каземата. Два легких танка, их прикрывал средний. На его просторной, как бы приплющенной башне, свесив ноги в люк, сидел танкист. Он был без шлема, потные волосы прилипли ко лбу. Он курил трубочку и разглядывал каземат.
— Чапа, дозоры пропускаем.
Чапа уже обжился в креслице наводчика, даже наушники нацепил. Я их где-то видел, припомнил Тимофей. Надо бы всем надеть, не то оглохнем после первого же выстрела.
— Э! — отозвался Чапа, не отлипая от дальномера и покручивая ручки. — Та воны вiд мэнэ вже повтiкалы.
— Где же начинается мертвая зона?
— А трошечки далi, товарыш командыр. Отам, де ярок и дырка пiд сашше.
— Вижу… Ты вот что: возьми немного дальше. На подходе. Метров за сто. Там их и прихватим.
— Поняв, поняв…
Головной танк — лобастый, упрямый — катил, покачиваясь, по серебряной ленте, жевал гусеницами собственную тень. Еще пятьдесят метров — и он окажется на линии огня…
Тимофей услышал сзади незнакомый щелчок и обернулся. Залогин вынимал из подъемника снаряд. Засуетился Страшных, с непривычки замешкался; наконец лязгнул затвор.
— Орудие к бою готово!
Это было последнее мгновение, когда Тимофей своею командирской волей мог отменить атаку. Просто сказать: отбой, — и неведомый текст на странице их общей судьбы, текст, который им сейчас предстояло прочесть, текст, от мысли о котором у каждого из них заранее замирало сердце, — исчезнет. Так и останется непрочитанным. Танки пройдут — и позабудутся. И если когда-то припомнятся, как нереализованный шанс… Так ведь сколько подобных шансов было в эти дни! сколько немцев навидались — и ничего; ни разу не возникало искушения открыть по ним огонь. Впрочем, с искушением не так. Как раз искушение бывало. Оно возникало каждый раз, особенно поначалу. Но разум превозмогал легко, даже без доводов. А потом к искушению притерпелись, оно ослабело. Ведь все делали правильно: шли к своим. Чтобы потом — гуртом — всей силищей… Только однажды Тимофей пережил иное чувство: сейчас… здесь… я… если не я — то кто же? Это было в первое утро войны, на том пригорке. Там Тимофей это чувство и оставил. Хотя… нет, это чувство никуда не делось, оно все время было с ним, но опустилось куда-то глубоко, под спуд; при каждом случае оно пыталось всплыть, но его место было занято мыслью потом, потом, когда силы будут хотя бы сопоставимы… Что же произошло здесь и сейчас, что Тимофей опять стал самим собою?..
Головной танк поравнялся с чертой своей судьбы.
Тимофей положил руку на плечо Чапы.
— Давай!
Вот уж чего они не ждали — так это звукового удара. Звуковая волна расшвыряла их, грохот пронзил насквозь, проник в каждую клеточку тела, переполнил каждую клеточку; еще чуть-чуть — и каждая клеточка разорвется. Но звук ушел из тел на мгновение раньше этого, и только в головах остался — безразмерный космический гул. Головы были огромные, тяжелые от остановившейся крови; гул парализовал нервную систему, лишил способности видеть и соображать. Если это контузия — плохо дело…
Темно.
Темно и глухо.
Тимофей потряс головой. Никакого толку. Потряс еще, жестче, — и вдруг перед глазами замелькали просветы, обрывки изображения, как в кинотеатре, когда рвется лента. Обрывки возникали и исчезали стремительно — то нискось, то перевернутые; потом так же вдруг изображение стало полноформатным. Тимофея качнуло раз, другой (нет, это качалась голова). Он придержал голову… Слава богу.
Вот Страшных. Сидит на полу, мотает головой и смеется. Залогин удержался на ногах (волна прибила его спиной к снарядному подъемнику, да так, что и отлепиться не может), обнимает очередной бронебойный; рот открыт, глаза вытаращены… Сейчас оклемается. И только Чапа сидит, как ни в чем не бывало, прижался глазом к дальномеру, колдует с наводкой, шлепает губами — разговаривает с собой…
Где ж эти чертовы наушники?
Тимофей повел взглядом по стене. Да вот же! — висят там, где и висели, где ты их и видел — сразу за стереотрубой. Рядом с пушкой, чтобы далеко за ними не бегать и не искать…
Тимофей дотянулся, взял три пары; одну нахлобучил себе, две отдал ребятам; и только тогда поглядел на шоссе — как дела.
Головной танк катил, словно ничего не случилось. Еще метров двадцать — и он в мертвой зоне. Выходит, Чапа все же умудрился промазать… Куда же он угодил?