Саня представил это в виде фотографии в газете. Ему понравилось: как на картине! Правда, композиция была плоской — ей недоставало выразительного фона. Вот если бы они стояли на фоне солнца… или может быть лучше, чтобы солнце вставало им навстречу?..
И тут Саня заметил, что в долине что-то изменилось.
Понял: немцы остановились.
Не сразу.
И не с головы.
Обычно как бывает? Обычно первыми останавливаются головные. Получили приказ или уперлись в неожиданное препятствие — и стали. А следующие — инерция муравьиной орды — все еще движутся. В последний момент пытаются тормозить, но их подпирают задние. Ломается порядок, густеет толпа…
Нет.
Здесь началось с конца, с последних подразделений. Первыми остановились они. Затем предыдущие. Затем те, что двигались перед ними. Волна торможения катилась от хвоста к голове, головные танки оторвались от остальной массы на несколько десятков метров — но вот замерли и они. Огромная серая дуга, несчетная россыпь людей и техники. О чем они думали сейчас? Может — и не думали; скорее всего — так. Сейчас им говорил инстинкт. Он уже выбрал подходящее чувство, но все еще колебался: оно? — не оно?.. И вопрос стоял просто: удастся этому чувству — как запалу — спровоцировать взрыв эмоций, — или все же разум, здравый смысл возьмет верх?..
Позволю себе стертую от многовекового употребления (но стертое до блеска!) метафору: время остановилось. Неопределенность длилась совсем чуть-чуть, какие-то секунды; какой-то капли времени не хватило, чтобы разум взял верх. Но досада от поражения (оно было слишком велико, чтобы назвать его неудачей, но и недостаточно велико, чтобы признать его разгромом; поражение — в самый раз), — так вот, досада была пока немцами не пережита и слишком велика. Нужен был выплеск, сброс эмоций. В идеале — расквитаться. Растоптать. Размазать. А тут — очень кстати — свинья всегда найдет грязь — такой повод!..
Все видно. Все близко. Что такое полтора-два километра для молодых глаз? — тьфу!..
Первыми стали поворачиваться пушки. Их разворачивали скопом: канонирам помогали пехотинцы, которые оказались рядом. Затем стали поворачиваться — орудиями к доту — башни танков. И еще не громыхнул самый первый выстрел, как вся масса пехоты, все эти пока безликие, пока такие мелкие — но отлично различимые, если смотришь на кого-то конкретно, — все эти человечки, подхваченные одной волной, одной эмоцией ярости (вот оно, это чувство; не первое — но окончательное), — все они устремились к доту. Сначала не очень быстро, но с каждым шагом прибавляя и прибавляя. Широкой дугой, стягиваясь к центру…
Ромке и Сане повезло: первый снаряд не попал в дот, разорвался сбоку; еще один пролетел над ними так близко… спасибо, что головы не поотрывал. Но когда следующие три шарахнули в лобовую стену дота, под основание, словно пытаясь дот сковырнуть, и взрывную волну они увидели так реально: плотная, светящаяся масса воздуха поднялась вдруг перед ними, и, взревев от досады, опала, оставив после себя лишь жар, чад и пыль, — уже в следующее мгновение оба пограничника стремглав бросились прочь. Они прыгнули в приямок, и когда еще были в воздухе — слышали нарастающий вой падающих с неба мин.
Как хорошо было снова оказаться в доте!
Чапа и Залогин — в четыре руки — крутили штурвал, закрывая амбразуру.
— К пулеметам, — сказал Тимофей.
13. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора
Майор Иоахим Ортнер проснулся за мгновение до того, как пальцы Харти коснулись его плеча.
Собственно говоря, он проснулся раньше, — когда в сон внедрился треск мотоциклетного движка. Сознание отметило: мотоцикл, — но сон преодолел эту помеху и даже попытался восстановить свою поврежденную ткань — что-то прежнее продолжало сниться. Однако треск мотоцикла нарастал, пока не превратился в грохот, который вдруг оборвался рядом с хатой, в которой спал майор Ортнер. Послышался разговор (очевидно, мотоциклист говорил с часовым). Говорили громко, бесцеремонно. Вот прозвучало «Майор Ортнер»… Каждое слово было отчетливо, но сознание отгородилось от этих слов, отказывалось вникать в их смысл. Надо было все же прикрыть окно… Эта мысль всплыла на поверхность сна, но не смогла его вытеснить. Несколько мгновений мысль и сон сосуществовали в одном пространстве, как на качелях, сон не собирался уступать своей территории, однако тупо упираться — не в его природе, и потому он схитрил: пропустил мысль в полезном для себя направлении. Получилось так: лучше спать в духоте — но все же спать… Неплохо придумано. Майор повернулся на другой бок — и словно нырнул в воду — стал погружаться в небытие. Попытался припомнить: а что ж ему перед тем снилось? — уж наверное что-то приятное, если захотелось вернуться в тот же призрачный мир. Но даже засыпая майор знал, что вернуться в прежний сон не сможет, легко смирился с этим, и отключил мыслительный процесс, наслаждаясь последними каплями покоя.