Майор Ортнер снял фуражку, чтобы вытереть пот, и взглянул налево, затем направо. Он знал, что подойдет к каждому телу, но хотел составить какую-то схему, выбрать правильный маршрут, чтобы не путаться, не повторяться — и при этом никого не пропустить. Решил пойти вправо — там, совсем близко, был край атакующей волны. Дойти до края, и уже оттуда — вверх-вниз, челноком, — пройти налево всю свою голгофу.
Но вот это уже неправда, — поймал он себя на слове. Голгофа подразумевает искупление, а у меня даже потребности в этом нет. Я не знаю за собой вины. Я ощущаю себя плавающей в воздухе ничтожной пылинкой, одной из мириады мне подобных, проявленных из небытия — и приведенных в движение случайным лучом света. Я не знаю, почему я оказался здесь (так легла карта), но я здесь, и у меня хватит мужества пройти свой путь.
Он повернул направо — и неторопливо пошел от тела к телу, с забытой фуражкой в руке, иногда останавливаясь, но не надолго. Дошел до крайнего тела, и там задержался, чтобы поглядеть, что осталось от батареи Клюге. Пушки стояли вразброс. Возле двух — уже открытые снарядные ящики. А вон и гильзы: все-таки успели пальнуть! Как же я не расслышал? Очевидно, они начали стрелять еще во время бомбометания, но спешка их подвела. Или цель из-за дыма и пыли толком не могли разглядеть… Еще два ящика брошены на полпути от повозки с боеприпасами. Лошадки пасутся, им что… На позиции несколько убитых комендоров, но между позицией и дорогой — ни одного тела: по убегавшим не стреляли… И все-таки эти парни успели пальнуть, да вот незадача: в это утро их счастье еще не проснулось, они первый раз в жизни оказались под пулеметом (это вам не полигон, где без помех демонстрируешь свое мастерство; это немножко другое!), и не нашлось ни одного мужественного человека, который бы преодолел страх, задержался, спокойно прицелился, и влепил бы один снаряд — только один! больше не надо, — но влепил бы точно… Клюге, Клюге — вот и вся твоя судьба. Ведь не первую же войну дышал вонью от своей пальбы, должен был знать, что нельзя идти в атаку без какой-то задумки. Не иначе! И где же твоя задумка? Теперь этого никто уже не узнает. Ты что-то хотел доказать мне, не мог этого сказать — субординация не позволяла, — и за эмоциями забыл, что в каждый бой нужно входить, как в самый первый, как в чужую комнату. Так тупо все получилось… Нет, решил майор Ортнер, на твою позицию, к убитым комендорам, я спускаться не буду. Они такие же, как и эти, но не хочу.
Он повернул вверх, а когда дошел до верхней кромки атакующей волны — повернул вниз и немного наискосок, как и планировал.
Это оказалось совсем не трудно. Мужества не потребовалось, потому что все было естественно, не было нужды выдавливать из себя это движение. Он был здесь — на этом склоне, среди этих несчетных трупов — и не здесь. Какие-то мысли всплывали в нем — и тут же тонули. Не фиксируемые памятью. Значит — и не было в них нужды. Вот так, должно быть, и корова жует свою жвачку, не осознавая этого, потому что этот процесс не для ума, а для желудка. Жует, чтобы вырабатывалась слюна. Только и всего.
Должен отметить важное обстоятельство: он не сразу ощутил себя среди трупов; не сразу осознал физическую смерть этих тел. Столько убитых он повидал за последние годы!.. и уже давно приучил себя к мысли, что они — уже не люди, а тела, нечто промежуточное на пути превращения в глину. Понятно: защитная реакция. И сейчас она работала поначалу. Но вдруг он увидал безглазое лицо с выклеванными глазами… и рядом такое же… и у вон того… Ум попытался выручить: они ведь ничего не чувствовали, их уже нет, это уже не человеки, а плоть, пожива для червей; раньше или позже… Но душа не приняла этот компромисс. Он вдруг представил себя — здесь — лежащим навзничь — с выклеванными глазами… Нет, нет! — что угодно, только не так!.. Пусть и после смерти…
Время перестало существовать, а потом вдруг майор Ортнер ощутил его присутствие. Как всегда незримое, время было здесь, рядом, лишенное смысла и потому озабоченное, чем заполнить свою пустоту. Голый склон был изрыт мелкой оспой вчерашних мин и снарядов. Дальше не было ни одного тела. Пора возвращаться.
Ах, да, — фуражка… Хорошо, что вспомнил о ней… Майор Ортнер надел ее — и пошел вниз наискосок, чтобы вернуться туда, откуда начал. Разумнее было бы спуститься прямо к дороге, по пустому склону, а так он опять шел мимо трупов, и теперь каждое тело он видел, каждое тело входило в него, втискивалось в его душу, отчего в ней возник какой-то новый звук. Не сопротивляйся, сказал себе майор Ортнер. Не сопротивляйся — иначе будет хуже: твое сопротивление добавит энергии этому звуку. Не сопротивляйся — и не думай ни о чем. Просто иди.