Гением он не был, но, спасибо, отец когда-то научил его давать свободу чувствам. Чувствует все живое (это единственная возможность воспринимать мир вне и внутри себя), но обычное чувство эфемерно: едва возникнув, оно сразу же (теперь речь только о людях), еще в процессе созревания, начинает кристаллизоваться в мысль; потом эти кристаллы ссыпаются в память. Все. Конец процесса. Обратите внимание на самое главное в этой схеме: в 99 случаях из 100 мысль не дает чувству развиться полностью, созреть. Мысль фиксирует первое впечатление, скажем так — лужу, хотя на самом деле это бездонный колодец, который суть ход в иное пространство. Значит, культура мышления состоит в том, чтобы дать чувству созреть. Не срывать яблоко, а научиться его ловить, когда оно падает созревшее. (Что доступно только гениям, да еще детям, память которых пока не стала барьером между ними и истиной.) Но и упавшее яблоко, пусть оно и травмировано, имеет совершенный вкус. Господь дает шанс каждому.
Так вот — отец когда-то научил юного Иоахима Ортнера не торопить чувства, переживать их, жить ими. «Мысль — производное от чувства, она всегда вторична, — говорил папа Ортнер. — Мысль всегда банальна, хотя иногда кажется такой оригинальной! Но это самообман, свидетельство недостаточной информированности. „Я мыслю — значит, я существую“, — сказано не от большого ума; это крик отчаяния. Если тебе удастся, сынок, жить чувствами, иначе говоря — дать свободу душе, ты никогда не потеряешь ни одного дня своей жизни. И никогда ни об одном из них не пожалеешь…»
«Однако, папа, свою книгу о воинском искусстве ты назвал „Мысль побеждает“. Мысль — а не чувство. Ты не видишь противоречия?»
«Противоречия здесь нет, — ответил отец. — Я всего лишь хотел сказать, что и вивисекция, и аборт — производят смерть. Мысль, произведенная ими, мертва. Потому что ей перерезали источник энергии. Природе не надо мешать. Не надо думать специально. Мысль явится сама, когда все сложится так, что она не сможет не родиться. И такая мысль победит любой мрак…»
Не дословно — сейчас трудно поручиться за точность, давно это было, — но что-то в этом роде.
Хороший скрипач старается передать то, что поет его душа, и не думает при этом, что делать смычком и пальцами.
Иначе не вникнешь в суть вещей.
Огромное большинство людей не представляет этой работы. Они рассчитывают на память (в которой сложены отобранные по собственному вкусу плоды душевной и умственной работы других людей) и логику (если я сделаю так — он поступит эдак, если я скажу то — он ответит… и так далее). Но это — не обижайтесь — не умственная работа, а примитивная реакция, доступная даже животным. Умственная работа (мне даже неловко в который уже раз это повторять) начинается с работы души…
Так вот, майор Ортнер думал не специально; это было привычкой, то есть — автоматическим действием. Думанье было реакцией на любое новье. И когда этим утром он оказался в ложбине между холмами и ощутил на себе (на шее под внезапно взмокшим воротом) утяжеленный прицелом взгляд снайпера, а до солдат, долбящих траншею, оставалось метров двести, даже больше, и спрятаться негде, да и нельзя, и он шел, шел, шел, придавленный этим взглядом, зная, что жизнь может оборваться в любое мгновение… но не обрывалась, не обрывалась… и в солдат тоже никто не стрелял… Естественно, в те минуты (пройти неторопливо две сотни метров — на это нужно время) в его голове был только снайпер, а думать майор Ортнер не мог ни о чем. Удар в руку — ах, какое это было облегчение! Это был знак: поживи. Вот когда всплыло отчетливое осознание, что находишься в поле аномалии. В мире, живущем по каким-то своим, необычным законам. Итак, аномалия — это была первая мысль. Тут же пришла и вторая: аномалия — в равновесии. Равновесии кого и чего — майор Ортнер, разумеется, не знал, а гадать, как вы помните, было не в его обыкновении. К тому же, вторую мысль тут же догнала и третья: равновесие нарушит первая же капля, и этой каплей будет первое же наше агрессивное действие, первый же выстрел с нашей стороны. Те, в доте, не начнут первыми. А пуля в руку… она не разбила стекла. Напротив, она подтвердила реальность аномалии и краткосрочность, эфемерность ее жизни.