Что-то было в воздухе.
Когда сотни людей ждут погребения сотен себе подобных, каждого из которых они только что вынесли под пристальным взглядом смерти, — это так утяжеляет воздух, что душе трудно дышать. Даже если спишь. Майор Ортнер очнулся с ощущением тоски. Увидал над собой полог палатки — и все вспомнил. Прикинул по солнцу (оно просвечивало через шелк комком тепла), который час, и понял, что могила уже должна быть готова и все тела уже вынесены с холма. А не разбудили его только потому, что кто же будит раненого командира? Это понятно. Взглянул на часы. Он ошибся в своем ощущении времени всего на минуту. Это тоже понятно: пока — проснувшись — восстанавливал в сознании ситуацию реального мира, — вот минута и прошла.
Пора. Пора копать дальше.
Майор Ортнер выбрался из палатки и потянулся. При этом рана тоже проснулась, шокированная такой бесцеремонностью. Да помню я о тебе, помню… Капитан спал неподалеку. Он спал сидя, прислонившись спиной к крутой стенке промоины. Очевидно, он не собирался спать, пристроился в тени куста орешника, но ведь и у него за плечами бессонная ночь. Солнце успело сдвинуться, жгло его немилосердно, однако земля успела вытянуть из него столько энергии, что он уже не чувствовал солнечного огня.
Майор Ортнер деликатно кашлянул. Капитан встрепенулся, вскочил на ноги, автоматически проверил — застегнут ли воротник. Воротник был застегнут, это сразу придало ему уверенности.
— После погребения — всех солдат на траншею, — сказал майор Ортнер. — Копать в полный рост. Следующая атака — не раньше, чем траншею завершим. Потом будем закапываться здесь. — Майор Ортнер глянул влево, вправо. Да, подходящее место. — Будем рыть норы, а если понадобится — то и блиндажи.
Это означало — настраиваться на бессрочную осаду.
Вот уж чего капитан не ожидал! Его невыразительные глаза (такие же невыразительные, как и его голос) расширились, в них вдруг проявилась неожиданная глубина. Как будто из них выглянул (таящийся в теле капитана) совсем иной человек. О котором майор Ортнер до сих пор не подозревал. Открытие было неприятным: теперь о капитане придется думать. Впрочем — не так; не «придется» — теперь о капитане будет думаться само по себе, независимо от желания и воли майора Ортнера. И зачем это мне? — подумал он. Зачем мне иметь какое-то представление о нем? Ведь до сих пор этот капитан был для меня всего лишь функцией, — как удобно! Кнопочное управление: нажал — и забыл…
Чтобы не выдать своей досады, майор Ортнер глянул в сторону, где длинными шеренгами лежали убитые солдаты, и погладил раненую руку, якобы потревоженную болью. Теперь капитан будет претендовать на место в моих мыслях, думал он (о душе речь не шла — только этого недоставало!), но утешало злорадное сознание: я себя знаю, и знаю, что ничего из этого у капитана не выйдет. Не потому, что боюсь: вот впустишь человека в себя, а он, глядишь, уже и погиб. Нет. Тут дело в принципе: разрушать одиночества. Состояние одиночества. Потому что на войне ты — один. Ты только на себя можешь рассчитывать. На себя — и свою судьбу. И в этом твоя сила.
Похороны были неспешные, не официальные, скупые на слова. Солдаты толпились возле длинного рва. Дот был за спиной, на виду; амбразура открыта. Конечно — смотрят. Два-три осколочных в толпу, и половина батальона — тю-тю. А уж про ДШК лучше и не вспоминать: ведь для них и три километра — комфортная дистанция… Сразу после похорон майор Ортнер вернулся в палатку и опять задремал, вернее — крепко уснул, потому что «юнкерсы» он услышал лишь после того, как в палатку заглянул Харти. Пришлось срочно распоряжаться насчет атаки. На ее счет майор Ортнер не обольщался (хотя, как вы помните, где-то под спудом теплилось: а вдруг…); он впервые видел, как наступают его парни, в их действиях были расчетливость и напор, но при этом майор Ортнер думал совсем об ином. Часа бы на три позже прилетели «юнкерсы», думал он, было бы в самый раз, а так — траншею не успели закончить, теперь придется работать ночью, а какая ночью работа? — не тот настрой, не то качество и темп; ночью человек должен отдыхать…
Погибших и на этот раз было не много, да это и не трудно было предвидеть. У меня с этими русскими негласный уговор, иронически думал майор Ортнер: я делаю вид, что атакую, а они делают вид, что отбиваются изо всех сил… Хотелось вернуться в палатку, лечь, закрыть глаза… но день только перевалил через зенит, время остановилось… ну, скажем так, — почти остановилось; его нужно было чем-то заполнить… чем угодно — только не атаками!.. но это «чем угодно» нужно было еще придумать…