Следующим погиб обер-лейтенант…
До ночи было еще далеко.
Опять подбирали убитых (к счастью, их было совсем не много), опять хоронили. Русские не закрывали эту щель, солдаты уже не удивлялись ей. Как быстро человек привыкает к чуду! — думал майор Ортнер. Для солдат это всего лишь правила игры. В других местах — в остальном мире — эти правила иные; мало того: в остальном мире эта игра идет совсем без правил. А здесь, возле этого холма, в радиусе полета пули, возникло какое-то силовое поле… Впрочем, нет; почему — «возникло»? Это русские его создали. Они создали — а я принял. Я первым это понял и принял. Сперва я, а затем мои солдаты. И так хочется знать, что солдаты думают об этом! — так ведь не спросишь, нельзя…
Во время похорон — третьих в этот день!.. — майор Ортнер подумал, сколь гнетуще, должно быть, они действуют на солдат. Но вариантов не было: жара, тела начинают разлагаться уже через несколько часов; в другое время и в другом месте они бы так и остались лежать, распухая на глазах, с каждым дуновением ветра напоминая о себе приторным зловонием… и как подумаешь, оказавшись во время атаки рядом, что и тебе, быть может, суждено вот так же гнить с выклеванными глазами… и в то же время, если знаешь, что и после твоей смерти тебя не бросят, как падаль, что кто-то о тебе позаботится, а может быть даже и погорюет… Мысли путались. Меня несет, как щепку течением, думал майор Ортнер. Я поставлен в обстоятельства, в которых от меня зависит так мало! И делаю — что могу…
Потом он получил связь, и буквально через минуту на него вышли господин генерал. Господин генерал не ждали никаких отрадных вестей, но и не позвонить не могли. Разговор получился сдержанный, фразы складывались из общих слов. Паузы между фразами, даже между словами, были дольше обычных, но в этих паузах не было ничего, кроме пустоты. Майор Ортнер понимал, что господин генерал прислушиваются не к его словам, а к интонации: им нужно было понять, действительно ли этот майор убежден в успехе, нет ли в его голосе ноток растерянности. Таким ноткам не с чего было взяться, для них не было струн. Была усталость, ну да это понятно; должно быть — слышалось и упорство. Но специально майор Ортнер ничего не делал со своим голосом, — не было нужды.
В этот день была еще одна бесплодная атака. В ней не было смысла — для нее ничего новенького майор Ортнер придумать не смог. Устал. Устал от жары, от раны, от напряжения. Еще днем были силы контролировать себя, расслабляться, а потом — вдруг — тело наполнилось тяжестью, налилось ею до краев, так что если бы в глубине и засветилось нечто, оно бы там и погасло, не имея сил всплыть, чтобы сознание смогло слепить из этого света мысль. Но от майора Ортнера ждали, что он будет снова и снова атаковать. Получите.
Под вечер прибыли две свежие роты. Прибыла санчасть с двумя хирургами (первым делом они снова прочистили рану майора Ортнера, после чего ему стало объективно легче). Прибыла команда комендоров с офицером — на батарею гауптмана Клюге. Прибыла батарея тяжелых гаубиц, чтобы поддерживать атаки огнем из-за соседнего холма. Команда снайперов. Огнеметчики. Боеприпасов навезли столько, что об экономии можно было не думать. С наступлением темноты майор Ортнер направил своих солдат в траншею: копать, пока траншея не станет удобной и безопасной. Уцелевших комендоров и новую команду отправил закапываться с пушками на той позиции, которую выбрал Клюге. «Чтобы только стволы торчали…» Около полуночи позвонили господин генерал:
— Вы готовите ночную атаку?
— Нет, господин генерал.
— Чего так, Ортнер? Мы должны испытать любую возможность.
— Мне представляется, господин генерал, что эта идея…
— Не дерзите, Ортнер, — перебили господин генерал. Для вас — сейчас — не должно быть различия: день или ночь. Более того: ночь — ваша союзница. Их снайперы — уже не в счет. И если вы навалитесь — вдруг — сразу всем батальоном…
— Без артподготовки? — тупо спросил майор Ортнер.
— Я же сказал: вдруг.