Пустота.
Что-то ушло из его жизни, сейчас он даже припомнить не мог — что именно ушло, но он чувствовал, как это ушедшее невосполнимо. Значит — так и жить с этой пустотой в груди?..
Спасительная амнезия…
Он сидел с закрытыми глазами, ощущая вонь горящей нефти, чувствуя спиной камни земли. Ни о чем не думал. Ничего не ждал. Просто был.
И вдруг услышал выстрел.
Чего особенного? Выстрел на войне — обычный звук. Но сейчас в кого стрелять? Неужели русские, не выдержав смертоносного жара, выбежали под пули?..
Преодолев импульсивный порыв (ведь рядом были его подчиненные), майор Ортнер открыл глаза, неторопливо поправил кепи, неторопливо поднялся и повернулся к холму (напомним, что он сидел на приступке спиной к доту). И услышал второй выстрел. Конечно, объективно винтовочные выстрелы неразличимы; они как близнецы. Но ведь слышит не только ухо, слышит и душа (композиторы это знают: их души улавливают музыку сфер, и лишь затем, расшифрованная мозгом, она начинает звучать в ушах). Но звук этих выстрелов майор Ортнер узнал. Именно эту винтовку он столько раз слышал за эти дни! Именно ее тяжелый взгляд он чувствовал на себе в то далекое первое утро, когда он шел от счищающей с себя остатки тумана реки к позиции батальона. Именно она все же поставила отметину на нем, боевую рану, уж какова та рана — не об этом речь, важно, что боевая…
И без бинокля было видно — никто не выбегал из огня. И не выбежит — не те это люди. Если бы выбежали… если бы выбежали — я был бы разочарован, — признал майор Ортнер. Тем самым они бы обесценили (в моих глазах; разумеется — только в моих; скажем, для моих солдат это было бы естественное действие, ведь и они, оказавшись в сходной ситуации, побежали бы из огня), — они бы обесценили мою победу. (Он именно так подумал: мою победу; второй раз подряд так подумал; но теперь в этом присвоении победы ощутил червоточину). Я бы по-прежнему уважал их, но уже не думал бы о них с восхищением.
Но как? — из такого огня…
Не было душевных сил поднять к глазам бинокль. Да и что бы он разглядел? Разве он и так не знал, что там происходит?..
И без бинокля было видно, как огнеметчики пускают веерами струи огня, как солдаты приподнимаются и бросают в сторону дота гранаты, — да что толку? Вот если б они могли подползти (подняться — жар бы не позволил) хотя бы на десяток метров поближе…
Из кустарника ударили вслепую — в дым, в огонь — несколько МГ.
Затем пауза. Все ждут.
И опять — одинокий выстрел — и в цепи солдат вспыхнул костер: одним огнеметчиком меньше.
Неужели из всех русских лишь один уцелел? Но каким образом?..
Каким образом этот русский стреляет зряче — представить можно. Он залег в какой-нибудь воронке, куда не попала нефть; очевидно, на самом деле дым не такой плотный, как кажется отсюда, из траншеи. Во всяком случае — для русского. И он ловит моменты, когда в дыму возникают просветы. Для хорошего стрелка много не надо, хватит и двух-трех секунд, чтобы выстрелить точно. Но каким образом он выдерживает это пекло?..
Опять запели МГ — но тут же получили ответ из такого же инструмента. Когда русский пулеметчик почти сразу подавил две огневые точки — остальные замолчали. Если сейчас он переключится на солдат, а они так близко, что и целиться не нужно, — через минуту живых не останется ни одного…
Цепь стала отползать.
В распоряжении майора Ортнера был еще один аргумент: дотерпев, чтобы солдаты отползли на безопасное расстояние, ударить гаубичной батареей. Уже после первых залпов все живое рядом с дотом, во всех воронках, будет уничтожено. И стрелок не успеет вернуться под бетонный панцирь. Но огромные снаряды погасят пламя, прервут процесс выжигания, на который и была ставка. Так что же радикальней?.. Я как буриданов осел, с грустной улыбкой подумал майор Ортнер. Взвешивать — какое действие даст лучший результат — он сейчас не мог. Логика покинула его. Душа отвергала сам выбор метода убийства. Не победы — именно убийства. Странная мысль вдруг отчетливо отпечаталась в его сознании: я не хочу, чтобы он умер. Вообще не хочу, чтобы он умер от моей руки. Тем более — чтобы он умер вот так…
Ладно. Пусть идет как идет…
Уплыла победа.
Впрочем — ее и не было. Был мираж. Обольщение. И с чего вдруг я думал о ней, как о своей? Случись победа — по совести она принадлежала бы господину генералу: это ведь была его идея. Как же я мог так опуститься, что присвоил себе чужую мысль? Вот она, война; она лепит из тебя… нет, не лепит, — она сдирает с тебя красивенькие тряпки, которыми ты пытаешься прикрыть свою неприглядную наготу…