Увы, майор Ортнер не был готов принять новое для него откровение. Смирившегося перед обстоятельствами, его, как вдруг оказалось, уже не принадлежавшего себе, уже захватила и уже влекла предстоящая атака. Шум крыльев судьбы заглушал голос его души, скорость не давала возможности думать. Он знал, что сейчас он — марионетка, но признать это, произнести себе этот приговор — не мог.
Обер-лейтенант неторопливо повернулся, взглянул на него через плечо снизу вверх, и улыбнулся с близорукой беспомощностью.
— Я не поведу людей на дот. Сегодня — ни за что…
Он провел ваткой между большим и вторым пальцами, спохватился: «Извините», — но встать перед старшим по званию ему и в голову не пришло. Не удивительно: это был живой человек, а не болван, обструганный казармой до неотличимости, превращенный муштрой в автомат. И этот живой человек знал, что перед ним тоже живой человек, и потому реагировал на майора Ортнера не чинясь. Он знал, что его поймут. На его поблекшей, потерявшей былой цвет куртке тяжело лежали вразброс три металлических пятна: Железный крест 2-го класса, «черный» знак «За ранение» и серебряный Нагрудный штурмовой пехотный знак. Возможно, там были еще награды, но куртка валялась в траве так, что лицевая часть была почти не видна, а саржевая потертая подкладка со следами пота под мышками выглядела жалкой. Возможно, подумал майор Ортнер, этот обер-лейтенант прошел не только всю Европу, но успел повоевать и в Африке, и в Азии, но это предположение пришлось тут же отбросить: следы таких вояжей не смоешь, а их-то и не было. Да Бог с ними! ведь не в том же дело, где побывал этот обер-лейтенант. Интересно другое: как он оказался на этом поприще; и как случилось, что, прокрученный мясорубкой, причем не однажды, он все же умудрился остаться самим собой. И я уверен, подумал майор Ортнер, именно в этом его главная забота: сохранить свою душу, остаться прежним, таким, каким был, — остаться самим собой. Но ведь… ведь это же мой двойник! — если только я его не придумал. Да нет же, все сходится. Двойник. Причем и он это видит…
Тогда почему я не обратил на него внимания прежде?
И почему это сродство не рождает во мне чувства близости? Напротив: осознание одного корня вызывает во мне отторжение. Почему?
И, наконец, самый страшный вопрос: неужели и я произвожу такое же впечатление? — вот такое…
Бреясь (иногда и дважды в день, если вызывало начальство и обстоятельства позволяли: сразу после бритья он ощущал себя уверенней, ярче, защищенней), майор Ортнер каждый раз с удовольствием разглядывал себя в зеркале. Крупная голова, вытесанная из цельной глыбы без закруглений, но крупные кости лица пригнаны так ладно, что рождают впечатление не грубости, а мужественности. Прямой нос, прямой рот; крупная ямочка в подбородке, отчего лицо особенно приметно. Майор Ортнер никогда — ни разу! — не задумывался, какое впечатление производит на женщин. Может быть потому, что с ними не было проблем (главное — не подпускать их слишком близко). Они были доступны. Их прагматизм претил ему, а чувственность, как и коды их экстерьера, не могли сбить его с толку: он никогда и на миг не забывал, что в основе их поведения лежит физиология, если конкретно — инстинкт продолжения рода (а у кого этот инстинкт молчит — те просто отбракованный природой материал, уроды души). Если — вслед за восхищением — вспоминаешь эту истину, то с бабочки, какой бы привлекательной она ни была, тут же облетает ее яркая пыльца, и она оказывается тем, чем и была на самом деле, — серым мотыльком.
Вот и судите сами, мог ли майор Ортнер интересоваться чьим-то мнением о себе. Единственный человек, с чьим мнением о себе он считался, был отец. Но отцу об этом он не сказал ни разу, о чем теперь жалел. Пока отец был жив, Иоахим воспринимал его как данность: отец и отец, о чем тут говорить. И только много позже понял, что отец был его мерой. В промежутке (между смертью отца и этим осознанием) он вообще о мере не думал, а если б его спросили — ответил бы ничтоже сумняшеся: я сам моя мера. Но теперь-то он знал, что это тщеславный самообман, что так может сказать только Бог.
Так о чем же шла речь?..
Ах, да: о впечатлении.
О легком испуге майора Ортнера от мысли, что от него, майора, исходят те же флюиды; что он производит то же впечатление, что и этот обер-лейтенант. Ну уж нет, сказал себе майор Ортнер, я — рыцарь, а он — каким бы ни был его воинский путь — всего лишь интеллигент, который пытается соответствовать ситуации. Но вот его прижало…
Однако отсвечивающий в утреннем луче солнца Железный крест убил это рассуждение. Материя всегда побеждает мысль, сколь бы мысль ни возносилась.