Тем не менее — обер-лейтенант сделал свой ход. Вряд ли у него при этом был какой-то конкретный расчет. Уж если он и мог рассчитывать на что-то, так только на понимание. В котором не сомневался. И потому был искренен.
Ладно. Пусть. Но майору-то Ортнеру в этой ситуации как прикажете быть?
Ведь дело не в том, что с формальной точки зрения произошел бунт на корабле. Майору Ортнеру хватило бы либерализма, чтобы отнестись к бунту снисходительно. Но ведь этого недостаточно. Нужно было делать что-то, как-то конкретно реагировать. Если бы этот лейтенант (опять оговорился… ну конечно же! — обер-лейтенант) был у него не последним — тогда еще можно было бы (а почему б и нет?) пойти навстречу, подарить человеку хотя бы день, чтобы восстановил душевную крепость. А может и не день, целую жизнь. Ведь когда придет пополнение — а оно обязательно сегодня придет, — появится возможность сделать следующий шаг: вовсе избавить обер-лейтенанта от очередного расстрела. Что с ним будет потом на этой войне — другой разговор. Там уж — как судьба распорядится. Для тебя главное — что ты сейчас, на краю бездны — его удержал. Не безликую, штампованную гайку из военного механизма, а достойного человека. Главное — что он не будет приходить к тебе из прошлого, душить тебя, как нестираемый упрек. Да, именно так и следовало бы поступить. И это было бы по совести. Я не видал его в бою, думал майор Ортнер, ну и что с того? Разве от этого теряет в цене решающий аргумент, — что он в самом деле вчера трижды ходил на пулеметы, трижды глядел смерти в лицо? От такого и с одного раза крыша может поехать. Несомненно — он заслужил жизнь, и сложись все иначе — я бы подарил ему ее. Но так сложилось, что он — последний, и заменить его некем…
— Знаете, майор…
Обер-лейтенант опять глядел куда-то вдаль, его заскорузлые носки досыхали на утреннем солнце, куртка так и лежала в траве. Слава богу, что нас никто не видит…
— …это ведь у меня далеко не первая война. Кое-что повидал. Есть некоторый опыт. И вот что я вам скажу: на фронте в первую очередь погибают новички. Причина простая: страх парализует их чувства. Они смотрят — но не видят, слышат — но из всего диапазона звуков воспринимают лишь те, что издает пляшущая вокруг них невидимая смерть. Звуки не предупреждающие, а сообщающие о событии, уже ушедшем в прошлое. Пользы от такой информации — нуль. Их мозг молотит вхолостую. И потому бой — а каждый бой ясен и точен, как шахматная партия, — воспринимается ими, как хаос, как рассыпанная мозаика. Их мысль не в силах это охватить и оценить, потому мозг вцепляется в какую-нибудь деталь, как в спасательный круг. Потом мозг вцепляется в другую деталь, в третью… Для смерти новичок — созревший овощ, срезать который не составляет труда.
Обер-лейтенант замолчал. Как актер, даже знающий текст, привычно ждет реплику суфлера (всегда проще ступить на твердь, чем в пустоту, пусть даже ты стократ уверен, что пустота только в твоем воображении, а ступишь ты в любом случае на привычные, давно не крашеные доски сцены), так и он паузой предоставил майору Ортнеру возможность любой банальностью превратить монолог в диалог. Это было предложение вместе строить мост между ними.
Не получилось.
Обер-лейтенант кивнул какой-то своей мысли, снял очки и сощурился на солнце.
— Боятся все, — сказал он. — Боится каждый. Но опытного солдата смертельная опасность мобилизует. И происходит чудо: время схватки, время боя для него замедляется, растягивается безмерно, иногда даже останавливается. Это позволяет ему успевать. Он контролирует всю ситуацию. Видит все (каждый метр пространства! причем одновременно), слышит все; а самое главное — чувствует врага. Чувствует каждый взгляд, который зафиксировал его. Вы меня понимаете, майор? — он работает на идеальной обратной связи. Почувствовал взгляд — и контакт уже установлен. Он читает мысли врага одновременно с их возникновением. А поскольку между мыслью и действием всегда есть зазор, этот зазор — его преимущество. И получается, что он все время на шаг впереди, потому что враг его только видит, а ему видеть не обязательно. У врага работает мозг, у него — душа. А для души время не существует. И в этом все дело…
Обер-лейтенант строил мост. В этом было его спасение. Он должен был успеть убедить майора Ортнера, что, посылая его на смерть, майор убивает и себя, во всяком случае — свою душу.
— Я знаю это не понаслышке, — продолжал обер-лейтенант. — Я это пережил. Поверьте, майор: чувство совершенно особенное. Как сказал поэт: восторг у смерти на краю. Что-то в этом роде. Именно так. Сердце замирает, но душа просит: еще, еще. Как наркотик. Как русская рулетка. Но — при этом от себя никуда не денешься. Культура, знаете ли, это как горб; я наблюдал себя в эти минуты, и вот что я понял: тут дело не в азарте. Страсть возникает потом, как следствие. Она может вспыхнуть при единственном условии: когда есть горючий материал, есть дрова, есть чему гореть. Говоря попросту — если есть избыток энергии и насущная потребность радикально ее выжечь…